Ходель не носит юбки

       — Ты так и не научилась готовить чай, — Леви отвел взгляд на окно, заметив, что оно открылось от сквозняка.       Короткие занавески подлетели вверх, но успокоились скоро. Снова наступила жара.        — Кажется, папа не в том положении, чтобы ругать мой чай, — Ходелин подняла одну бровь, пока говорила это, а затем отпила из чашки.        — Похоже на то, — Леви отодвинул от себя сервис и скрестил руки на груди, готовый к разговору, который, впрочем, никак не мог начаться.       Не ясно из-за чего: отстраненности Ходелин или неотзывчивости отца.       Девочка, кажется, не была заинтересована в фигуре перед собой. Она редко глядела на Леви, как бы не специально, больше мотала ногой из стороны в сторону, ширкая ею о пол.        — Прекрати, раздражает, — подал голос капитан.        — Ага, — Ходель топнула ногой о пол, заставив чай в чашке подпрыгнуть вверх. — Может, скажешь что-то?        — О твоем поведении или внешнем виде?        — Не тебе меня винить, — прищурилась девочка, а затем отодвинулась назад, забросив ноги на стол.        — Никакого уважения.        — Взаимно, — зашипела. — Ну, давай. Тираду. Давай. Я во внимании.        — Долго ты будешь дерзить? — вздохнул мужчина, понимая, что обязан пойти на уступок. — И как ты додумалась вступить в полицию? Как ты вообще сделала это в четырнадцать?        — Мне тринадцать.        — Не придирайся. Ты же в курсе того, что я знаю.        — А вдруг забыл? — пожала плечами с усмешкой, а затем снова убрала ноги на доски. Приблизилась. — Как, папа, обычно попадают в полицию? — прошептала.       Мужчина промолчал, будто знал ответ.       Ходель тогда положила локти на стол и задрала подбородок с уставшей гордостью. Было странно воевать против себя же. А особенно видеть папу таким спокойным и живым. Наблюдать за его яркими глазами — отражением лезвия — следить за движениями тонких бровей.       Продолжила:        — Попадают по заслугам… блату… и через постель, — остановила на капитане прожигающий взгляд, а затем, полоумная, громко рассмеялась. — Выбирай, что больше нравится, — отмахнулась от Аккермана, развеселенная.       Леви выглядел грозным:        — То есть, ты утверждаешь, что переспала с-        — Понятно все с тобой. Сказала: «Выбирай», - вот и выбрал, называется. Тебя вообще здесь быть не должно, — мотнула головой Ходель. — А ты пришел. Зачем и как? Я не звала. — забрала коротенькие волосы за уши. — Нравится, а? Волосы мои нравятся?        — Да.        — Ого, — растянула губы в улыбке. — Какой ты обаяшка, — опустила глаза к полу, поникнув вдруг. — И как долго ты еще просидишь тут?        — А что я должен сделать?        — Не спрашивай такое у меня, — Ходель прикусила внутреннюю сторону щеки, почувствовала кровь на языке и поджала губы.       Одолевал стыд за себя. Девочка делает что-то не то и очень давно, не имея возможности выправиться. Пошла по канату над пропастью, размахивая руками, как дура, только бы не свалиться вниз. Вот только что ее ждет на другой стороне веревки? Может, столь плохое, что падение сделается освобождением.        — А я, вот, стреляла сегодня, — проговорила медленно и неловко, как пристыженная.        — Как хорошо?        — Пять из десяти мишеней, — сжала руку в кулак.        — Нормально.        — А надо прекрасно, — снова посмотрела на Леви. — Меня бесит твое лицо.        — Я рад.        — Тебе не надоело? Мы пьем чай уже полтора часа! — девочка с силой ударилась лбом о стол в надежде узреть реальность. Кожа немедленно покраснела, а боль разошлась по голове неприятными ленивыми волнами.        — Больно? — не менял эмоций Аккерман.        — Немного.       И в тот же момент Ходель ощутила, как по ее волосам провели рукой. А затем еще раз. Девушка шмыгнула носом обиженно и закрыла глаза, как бы наслаждаясь мнимым счастьем. Было неловко признавать поражение разума над чувствами. По щеке скатилась слеза, впитавшись в скатерть мигом.        — Я ненавижу себя, — произнесла тихо. — Я ненавижу себя за эту дурацкую слабость. Даже не знаю, под чью дудку играю сейчас.        — Разве так? — спросил. — По моему, ты просто запуталась.        — Было бы чудесно-о-о, — Ходель замолкла, прикрыв глаза на пару секунд. — Назови меня, как в детстве, раз так мучаешь который час.        — Воробушком?       Раздался настойчивый стук в дверь.       Ходель мигом поднялась:        — Кто? — крикнула.        — А кто еще мог бы? — ответил ей грубый сиплый голос.        — Входи давай, — пожала плечами в раздражении.       Кенни открыл дверь и оглядел комнату, как бы ища что-то:        — Че ты тут делаешь?        — Ничего, — ответила Ходель, глядя на пустой стул напротив и полную чашку чая около.       На место, где «сидел отец».        — Ты, малявка, задолжала мне еще за ту тренировку.        — Один раз ошиблась - крест на всю жизнь, — закатила глаза Ходелин. — Что тебе надо? — недоверчиво покосилась на капитана.        — Перепиши мне отчеты, — ответил прямо.        — А что? У Траут пальцы отсохли? — встала из-за стола, направившись за Кенни.       Последний раз задержала взгляд на невыпитом чае и пригладила свои волосы: «Ненавижу, когда такое происходит», — раздалось в мыслях. «Моя больная голова придумывает то, чего бы никогда не случилось. А особенно - такое», — закончила и провернула ключ, запирая произошедшее в комнатке.       Иногда Ходель пугалась сама себя. Галлюцинации были столь неявными, живыми, что отличить их от реальности делалось невозможным. Но даже так получалось, ведь здравый смысл, еще не утерянный, кричал: «Ононаони не ведет себя так!».       Впрочем, Тальма мертва. И ничего — разговаривает.        — Траут, в отличии от тебя, на такую херню никогда бы не согласилась.        — Все ясно, детский труд.       Девочка остановилась на лестнице возле огромного окна. Снова засмотрелась на голубое яркое небо, затем на часовню через две улицы отсюда. Она была высокой и желтоватой, с огромным золотым (а может позолоченным) колоколом, что звенел два раза в день: в обед и вечером, — призывал горожан на службу.       Ходель не верила в Богинь. Одно то, что какие-то женщины наблюдают за ней «с небес» заставляло кожу покрыться мурашками. Зачем они наблюдают? Что им это дает? Старики говорили, что Мария — покровительница детей и матерей. Так чего же не остановила титанов, пробивших стену? Не жалко было малышей?       Ходелин мотнула головой в сторону, задумавшись над этим: «Правильно папа говорил, чтобы на святых не полагалась. Все на себя, на себя. А мне же только восемь было», — подняла взгляд к потолку.        — Ты где застряла? — крикнул Кенни.        — Засмотрелась на часовню, — девушка сбежала вниз по ступеням резво, идя теперь по правое плечо от капитана. — Дед, говорят, у нас тут священник повесился. На кресте.        — Какой уж-а-ас, — протянул Кенни отворяя заднюю дверь, так называемую, запасную.       В глаза ударило яркое солнце, заставляющее щуриться. Ходель сняла пиджак, не думая париться под ним.        — Заболеешь, — бросил Кенни, словно не специально.        Девочка захлопала глазами, но оставила одежду на плечах:        — А мы куда?        — Во второй корпус, — объявил.       Сина маленькая и компактная. Здесь протекает всего одна река, отдающая воды многочисленным озерам. За этой стеной отсутствуют заводы, хотя закона, запрещающего их строить, нет. Просто люди не мусорят там, где живут. А особенно, имеющие деньги на то, чтобы мусорить в другом месте.       Но сколько бы на внутреннюю стену не бранились, каждый житель тайно желает попасть туда хоть проездом. Посмотреть на ее величие, на эти дома, схожие со сладостями, на большой Северный театр. Или постоять напротив дворца, вглядываясь в окна с надеждой узреть ненавистного короля.       Но Сина неприступная. Она пускает в себя лишь избранных, но закрывает глаза на них, если нарушаются негласные законы. Как младшая из Богинь, терпит все.       Перейдешь дорогу правящей семье — можешь молиться, чтобы потерять не голову, а титул, доживая век в крошечном доме за Розой, пока смотришь на золотую цепочку перед входом в ломбард.       Ходель думала, что подобное просто не могло коснуться ее семьи. Ведь это — страшилка для малышей на ночь. Такого же не существует, не существует в реальности! Тогда, давно, когда-то очень давно — было. Сейчас — нет.

***

       — Мне кажется, они сильно удивятся, — Ходель выпрямила спину и размяла затекшие плечи. — У меня почерк покрасивее твоего будет.        — Ну, пусть порадуются, — хмыкнул Кенни, приподнимая шляпу с лица, коей закрывался от солнца.       Кабинет у капитана полиции просторный, сравнимый с тем, что выделили командору разведывательного корпуса. Вот только тут было пыльно и пусто: бумаги, лежали на полках, но ценности не имели. Словно картотека с ненужными вещами, не подлежащими уничтожению. В стороне стоял серый диван, около него — пустые бутылки и пятно от коньяка на ковре. Это навевало некую тоску и отстраненность: насколько нужно не любить себя, чтобы работать в таком месте?       Ходель продолжала переписывать бумаги, редко поглядывая на начальника, не понимая, уснул он или нет:        — Дед, у тебя тут цифры не сходятся, — произнесла тихо. — Написано, что ноль-пять грамм «кристалла», но за такое количество не сажают.        — Много ли знаешь, — вздохнул он и сел по-нормальному.        — Это точно знаю. Думаешь, законы не читала? В кадетке только такие книги и были.        — Вот именно, — сказал он. — Ошибка следствия, понимаешь?        — Нет, — отложила ручку.        — Как припугнуть влиятельного дворянина? Давай, думай. Не тупая.        — Отобрать титул?        — Слишком громко.        — Тогда, может, часть имущество? — отодвинулась назад, нахмурившись.        — Свободу, воробей. У людей надо отобрать свободу, — выдал, не сдержавшись. — Ты когда-нибудь видела птицу в клетке?        — Она бьется о прутья, — протянула воробушек, осознав наконец, что имел ввиду Аккерман. — Люди будут готовы на что угодно, только бы вернуть контроль над жизнью…        — Именно. Но, к сожалению, мы не можем посадить в тюрьму кого-то с таким огромным капиталом.        — То есть, наркотики - предупреждение? Их подкинули, да?        — Какой умный ребенок, — произнес саркастично и достал из кармана пачку сигарет.        — А почему ты так отреагировал на мои слова про священника? — осмелела девочка, хотя и глядела исключительно в бумагу, избегая взгляда Кенни. Казалось, что за такое он может ударить.       Вообще, Аккермана было легко представить тираном, дающим пощечину «внучке». Просто потому, что не права и бесит. Но больно ленив и умен для такого.       Но даже если бы ударил, Ходель не стала бы обижаться: по заслугам.       А если бы то был Эрвин или отец?       Не раздумывая расплакалась?       Мужчина промолчал, раздумывая над вопросом. Поджег сигарету, сделал глубокую затяжку, медля и раззадоривая любопытство девочки. Казалось, если Кенни помолчит еще пару секунд, Ходель разорвет от волнения:        — Ты понимаешь, на кого работаешь? Что теперь одна из Единорогов?        — Конечно, было бы странно соглашаться, ничего не зная…        — Тогда зачем спрашиваешь? Он тоже много спрашивал.       Девочка осеклась и вздрогнула:        — А на кресте то за что? Богохульство…        — Сам не знаю. Потолки высокие — как еще?        — Не пугай меня больше, дед, — поглядела в сторону. — А то я повешусь скорее, чем повесят меня.        — Научишься быстро перезаряжать пистолет - не повесят.        — Я же говорила, что это сложно! — заныла Ходелин. — Я и так стараюсь!        — Плохо стараешься.

***

      Когда Эрвин услышал нечто вроде: «Возьмем и дочь», — был готов усмехнуться. Кто в своем уме поверит трем наглецам из подземного города?       Тем самым, владеющим украденным УПМ столь ловко, что о их сотрудничестве с кем-то не говорилось вслух. Очевидно же.       Оказалось, вовсе не очевидно. И устройство они изучили сами, и про ребенка не соврали.       Смит тогда вида не подал, но в груди кольнуло.       Подчиненный нес на руках крошечную, очень худенькую девочку со смешными колкими волосами. Она смотрела на солдат такими огромными, полными страха и тревоги, глазами. А глаза ее напоминали самое яркое небо.       Как же иронично — родиться отражением знойного лета, не видя солнца и цветов.       Эта глупышка побежала к отцу, но была прервана его грубыми словами.       Смит лишь мотнул головой, отдав приказ о возвращении.       Тогда Эрвин еще не знал, что Ходель станет для него родным человеком.        — Дядя, — девочка держала в зубах карандаш, не отводя взгляда от бумаги в правой руке.       А подпирала голову левой, словно та отяжелела, и шея стала бесполезна. Выглядела девочка сейчас по-утреннему безобразно: с лохматыми волосами, заспанным лицом и нерабочими пальцами, способными разве что на удержание кружки чая.       Эрвин глубоко вздохнул, закрыв лицо рукой. Получилось так, что девочка видела лишь половину, и глядела только в один его глаз:        — Я разбудила тебя, да? — надула щечку она.        — Нет, я не ложился, — скоро ответил, а сам все еще держал дверь полуоткрытой. Девочка подумала, что то от недосыпа, и проскользнула в комнату под его рукой:        — Тогда объясни мне, — начала она по-капитански, как отец. — почему в этой задаче, — вдруг зависла и ткнула пальцем в номер. Говорила все еще шепеляво от карандаша в зубах. — покупают пятьдесят лошадей? Это же не выгодно - зачем им столько голов?        — Что? — смирился со странностью «племянницы», словно с дождем осенью.       Ходель, будто маленькая барыня, запрыгнула (а скорее с трудом влезла) на стул возле командирского и хлопнула карандашом по столу:        — Говорю, пятьдесят лошадей! Зачем солдатам в задаче пятьдесят лошадей? Они, что, всех на мясо порубили? Или хотят всем корпусом кататься?        — Я не знаю, Ходель, это условность…        — Ну, правда. У них не мог быть такой сильный приток новобранцев, а про чумку никакую не сказано! Куда… Они… Дели… Лошадей? — посмотрела на Эрвина презрительно.       Эрвин разгладил свое лицо пальцами, как скатерть:        — Что тебе сказано найти?        — Сколько золотых потребуется на содержание новых лошадей, — сползла со стула в скуке.        — Вот и ищ-        — Но зачем им столько за раз? Это же не выгодно!!!        — Чтобы ты спросила, — улыбнулся едва, чувствуя, что уснет прямо сейчас. Ходель осеклась, поджав губки:        — Я спросила… Где ответ?       Эрвин с секунду помедлил, а потом громко рассмеялся.       Ходель всегда казалась ему не такой, как обычные дети. В эту маленькую голову с самого рождения вбивали ужасающую мысль: «Выживают сильнейшие». Чего только стоили ее странные фразы о смерти, которые, правда, уменьшались с возрастом.       Было пугающе узреть возле своей кровати ребенка с плюшевым мишкой в руках посреди ночи. Она намеренно будила, глядя на Смита, не моргая, а потом задавала волнующий вопрос: «А вы умрете?». Первые разы Эрвин смотрел на девочку с непонятливой улыбкой, как бы не осознавая, что маленькая Аккерман не со зла. А затем, привыкнув, отвечал одно и то же: «Однажды». Потому что не мог ей соврать.       Каждая вылазка становилась для разведчиков падением со скалы: в воду или на камни. По прошествии лет за командором выстраивалась цепочка, превращающаяся в огромную армию, мертвецов. Иногда ему снилось, будто идет по болоту, окрашенному в алый, а заместо веток его хватают чужие холодные руки. Было страшно, но не страшнее, чем в реальности.       Эрвин никогда не смотрел на Ходель, после того, как заберется на коня. Не мог подбодрить ее улыбкой, хотя отчаянно направлял свой отряд на смерть, повторяя о скорой победе.       Небо в ее глазах потемнеет, если она осознает смертность близких.       Незадолго до падения Марии, Смит получил серьезное ранение.       Оно не было смертельным, но ощущалось сильной болью следующий месяц.       Подобно маленько котенку, Ходелин не отходила от мужчины и все крутилась возле него.        — Дядя, я не понимаю, зачем вы это делаете. Идете за стену, — произнесла печально, положив голову на ладони, а те на край больничной койки.        — Чтобы добиться правды. Понять, откуда взялись титаны, — мужчина провел по ее колким волосам рукой.       Ходель завертела головой медленно:        — Эта правда стоит твоей жизни? А если умрешь раньше, чем узнаешь? — продолжала.        — Постараюсь такого избежать, — успокаивающе улыбнулся, но Ходель на него даже не посмотрела. Лишь сжала руку в кулак сердито.        — Не оставляйте меня одну. Я же дороже, чем эти титаны, — воробушек помолчала с пять секунд, выжидая ответа, но получила лишь горький осадок внутри. — Если вы умрете, на кого я останусь? Буду одна-одинешенька. А вы станете ходить по облакам и говорить, что были дураками.        — Ты уже нас похоронила? — спросил тихо.       Но девочка не засмеялась:        — Я не принесу на твою могилу цветов. Так что не умирай, понятно?        — Буду стараться.        — А когда! — вдруг воскликнула Ходель и резво поднялась с пола. — А когда я вырасту, я буду вас защищать, хорошо? — положила ладонь на сердце.       Смит тогда заулыбался шире, умиленный ее наивностью:        — Не позволю я тебе такого. Где это видано, чтобы племянница дядю защищала?        — Я бы и жизнь отдала, только бы вы с папой не умерли, — нижняя губа задергалась, предвещая скорые слезы.       И такое обещание прозвучало в его голове угрозой: «Следующие твои ранения станут моими». Обычно Ходель уничтожала себя ради лучшего результата, дабы выглядеть в людских глазах славной девочкой, но это не касалось Смита. Мужчина пресекал всякую ее попытку соврать без красноты щек. Было в командоре нечто, известное одной создательнице: полученное при рождении, как светлые волосы или голубые глаза, — надежность.       Если расскажешь ему секрет, обязательно сохранит его.       И маленькая Аккерман рассказывала, трудно вздыхая и стирая с щек слезы. А он слушал, не отводя глаз, откладывая бумаги в стороны. Потому что девочка важнее...       Смог бы он однажды повести ее на бой?       Отдать приказ: «Сражайся до смерти во имя человечества»?       Со спокойной ли душой смотрел за тем, как Ходелин посвящает свое сердце?       Ведь именно он видел первые ее успехи, успокаивал после падений (метафорических и нет), писал письма.       А теперь, забыв об этом, просит убиться в пасти титана?       Ходель ведь не меняется: с каждым годом все более упертая, непослушная и берущая на себя лишнее.       И пусть уже не носит юбки, оборки намертво пришиты к ее истерзанной коже.