Ходель не носит юбки

       — Я спросил, что с тобой? — повторил.       Но взгляд его не был взволнованным, сказано было с неким укором, точно Эрвин знал больше, чем Леви. На самом же деле, больше думал.       Это — его отличительная черта, помогающая в службе, но гробящая личную жизнь. Мужчина видел свое существование, подобно долгой шахматной партии. Мат стоит всех пешек — так считал. Пусть под ними, маленькими и неприглядными, скрывались настоящие люди. Так что, да.

Он бы повел Ходель в бой.

       — Ничего, — ответил Аккерман, отвлекаясь от дальнего леса.       Хвоя осталась зеленым пятном в стороне, смешавшись в неаккуратную кляксу.       Картинка перед глазами стала резкой, а лицо Эрвина более угловатым.        — Знаешь, я приму ее правила, — ответил Смит, едва улыбнувшись.       Леви замер, затем медленно, будто сонный, поднял на командира ошарашенный взгляд:        — О чем ты говоришь?        — Хочу посмотреть, что из этого выйдет, — командор не двигался, но стучал пальцем по штанине, будто этого глухой тихий звук мог как-то изменить содержание письма. — Если не получается ее вразумить, может-        — Эрвин, — твердо оборвал. — Она моя дочь.        — И поэтому отличается от других людей?       После этой фразы Леви ничего не говорил. Язык стал тяжелым и совсем не двигался. Вот он, как рыба на суше, редко приоткрывал рот, хотел возразить, но каждый раз останавливался, считая фразы ненужными, скудными и непригодными. Ну, повторит Аккерман в третий раз о том, что Ходель — дочь.       И что изменится?       Она может и дочь. А он то отцом был?       Кажется, по крайней мере ощущается чужими, — прекрасным: одевал, обувал, дал образование. Что думает сама девочка?       Леви не осмелится спросить. Не потому, что услышать о нелюбви больно. Будет нечего ей ответить, кроме скудного: «Прости».       Прости, что тебе пришлось остаться без матери. Прости, что я не способен нормально поговорить с тобой. Прости, что твоя жизнь оказалась серой, а детство — гиблым.       Хотя маленькая Ходель всегда улыбалась. Думалось, что ребенок счастлив.       Он судил по себе — других примеров не было. Парень, недавно выбравшийся из помойной ямы, впитывал в себя новый мир, а не устраивался в нем на основе прошлого. Тут, под солнцем, не нужно было думать о том, как добыть черствого хлеба на ужин, не приходилось подолгу оттирать руки от пыли и грязи (пусть, на самом деле, ее уже и не было на пальцах. Одно ощущение липкости вызывало отвращение и дискомфорт)… Не оставалось мыслей о том, что его крошечная, такая маленькая, совсем не растущая (!) дочь однажды умрет.       Иногда Леви натыкался на тех детей, которым не посчастливилось родиться меж домов на грязных досках: их животы сильно выпирали вперед, вспухшие, а руки и ноги являлись костями, обтянутыми кожей. Такие до шести не доживают. Если бы не случайная встреча с Ходель на рынке, она бы ходила среди них? Мурашки по коже.       Дети не улыбались. Никогда. Совсем. Даже если их кормили, если дарили игрушки. Всегда смотрели перепугано своими огромными широкими глазами, выжидая удар, продумывая, в какую сторону кинуться, только бы избежать раны.       Ходель была другой. Любознательной, тактильной и во многом раздражающей.       Лет так до десяти.              Он это понял, когда воробушек, вместо того, чтобы капризно вытащить отца на прогулку, сложила руки за спиной в замок и опустила подбородок: «Прости, что отвлекаю», — сказала. А затем топнула каблуком звонко и вышла за дверь, показавшись Аккерману преждевременно повзрослевшей…        — Не показывай свою дурость, — Леви перевел взгляд на девушку и замер с чашкой у рта.        — Дурость, — вздохнула Лея и скатилась по спинке стула вниз, неряшливо вытянув ноги вперед. — Какая же дурость, раз волнует? То, что волнует заведомо не может оказаться дуростью. Тебя же волнует чистота? — убрала с глаз светлые волосы, забрав их назад. Локоны послушно упали, рассыпались по плечам.        — Это другое, — возразил Аккерман и поставил чай на стол. Удар о древесину вышел звонкий и громкий, подобный точке на письме.        — А соседи так не считают! А соседи думают, что в канавах пригодная вода, если пропустить ее через ткань! — лилия подскочила и резво положила локти на стол, придвинувшись ближе.       Ее тонкие брови свелись друг к другу, а яркие глаза продолжали прожигать в Аккермане дыру.        — Как ты можешь сравнить это с твоими вопросами о свадьбе и детях, — не унимался Леви.        — Я же не прошу замуж меня брать! Мне просто интересно твое мнение, — на последних словах Лея вовсе надула щеки в обиде и снизила громкость. — Почему ты даже представить не можешь что-то хорошее?        — Я реалист.        — Ты придурок, Леви, — улыбнулась девушка и рассмеялась. Затем улыбка сошла на нет, будто солнце закрылось облаками. Ее красивое лицо вмиг стало неприглядным и оранжевым от разгорающейся свечи справа. — Что… если бы я правда забеременела? Ребенок бы умер?        — Почему такие мысли?        — Они все умирают, — провела рукой вдоль стола. Почувствовав колкую доску и остановилась. — *** родила от отца мальчика. Посиневшего. Она долго плакала. Я испугалась ее лица, если честно. Казалось, будто не младенец умер, а у нее отсохла нога или рука…        — Умер не младенец, а ее возможность стать женой твоего отца. Вот только эта дура не понимает, что нахуй ему жена не нужна.        — Леви, она из-за ребенка плакала.        — Все шлюхи хоть раз рожали. И где их дети? — парень приблизился тоже, сложив руки в замок.        — Один из них сидит передо мной, — нахмурилась Лея.       Леви обжегся о ее взгляд. Остановился резко, застыл даже.        — К чему ты клонишь? — спросил осторожно.        — Нет… Я не, — Лея замотала головой. — Я лучше пойду, — произнесла тихо, скоро отодвинув стул.       Половица скрипнула, а девушка пулей вылетела из дома, прижав ладони к зардевшимся щекам. Она не расскажет ему, ведь отец прав: Леви — бандит и предатель, отказавший в помощи. И ребенок от него — чучело с соломой вместо мозгов.       …Аккерман смахнул с плеча лист, пару секунд назад еще кружащийся в воздухе.        — У тебя еще много работы, - вдруг сказал Эрвин. — Как и у меня, — отвернулся от леса, от ржавых ворот, которые стоило бы покрасить.       Медленными, но широкими шагами направился в корпус.       Леви кивнул сам себе, серьезно задумавшись о словах Смита.       Похоже, мужчину сегодня ждет множество воспоминаний, возникающих в голове внезапно. И почему они, обычно блеклые, становятся столь явными сейчас? Голоса людей будто живые, хотя многие из них давно мертвы. Фарлан, Изабель, Лея — такие далекие, что будет сложно назвать их родными.       Леви пережил слишком многое за тридцать лет, чтобы держаться за прошлое. Вот только оно само не отпускает, царапая кожу острыми ветками, оплетая ноги лозами и привлекая взгляд алыми маками, выросшими на костях.       Вылазки оборачивались крахом. Даже зеваки, точно в них проснулась совесть, уводили взгляды в пол, тихо шепча: «Снова только половина?». А разведчики продолжали идти по пожелтевшей дороге, не замечая того, что окрашивают ее в красный. Раненые стонали, пораженные нестерпимой болью. Командиры в ответ лишь смыкали губы, подтверждая свою ущербность.       Отвратительное зрелище, наполненное звуком разбитого стекла (примерно так же легко ломаются чужие жизни). Женщины ревут и кричат: «Боже, сынок! Сынок!». Но их дитя не слышит, погребенное под товарищами и обернутое в полотно.       Труп отдадут в тот же день, не разворачивая. Разворачивать, вообще, там уже нечего. Лица не разобрать, не увидеть глаз, и одна только родинка около уха напомнит матери о, некогда живом, ребенке.        — Леви-и-и! — громкий грубый голос заставил капитана повернуться.       Пыхтя и спотыкаясь, к нему бежала Ханджи. Она держала в руках мятую бумагу, размахивая ею в разные стороны. Ее хвост был почти полностью распущен, а сальные волосы упали по плечам без объема.        — Что тебе надо, четырехглазая?        — Я поняла! Я поняла! — выкрикнула она. — Смотри, смотри! — стала бить по листам пальцами.        — Ими только жопу подтирать, — нахмурился Аккерман.       Она пропустила язвительное замечание мимо ушей:        — Я нашла, как объехать лес!       Теперь Леви наплевал на то, как выглядели ее записи, удивленно посмотрев:        — Без титанов?        — Да! По крайней мере, я так считаю, понимаешь, — поправила очки. — Я понимаю, что Эрвин тогда сказал, что это невозможно, но! Если бы нам только провери-ить! — женщина взвыла от удовольствия. — Нам придется проскакать больше, но тогда мы войдем в заброшенную деревню! При том, заброшенную еще до падения Марии! И оттуда уже-        — Откуда ты знаешь?        Ханджи вдруг уставилась на него по-тупому:        — Я там жила. Лес виден из окна…        — Она же заброшена.        — Но и мне не пять лет, Леви! — женщина ударила ему по плечу и взбежала вверх по ступеням корпуса. — Эрвина не видел?        Леви шикнул, поведя плечом:        — Был тут минуты три назад.       Остальной день прошел, как в тумане. Тренировка была обычная и скучная, впрочем, весенние тренировки всегда такие: огоречевшее солнце валит с ног даже командоров. А еще, Леви просыпал порошок, добавив себе работы.       И весь день его не покидала странная тревога, обычно появляющаяся перед выходом за стены.       Вечер был теплым. Небо медленно чернело, а звезды не показывались из-за туч. Возможно, будет дождь или гроза.       «Тогда окно лучше не открывать», — Решил Леви, садясь в кресло.       Свеча догорала медленно. Огонек уже не плясал.       Снова взял в руки письмо. Аккерман согласится поступить, подобно командору. Ведь, когда вопросами Ходель занимался отец, - все медленно умирало: ее счастье, ее стремление, ее вера.       Вздохнул.       Прочел первые строки, «споткнувшись» о фразу: «Правда, совсем не расту, все такая же низкая. Но, кажется, есть в кого»        — «Вот чертовка», — он усмехнулся, закрывшись рукой. — «Уже и она об этом говорит»

***

Сентябрь.

      Поместье Вайсбрит пестрило цветами: золотые рамки, дорогие картины, в числе которых многочисленные портреты матери семейства, мебель из красного дерева и, никому не нужные, витражи.       Представлялось, будто Юрген отдал приказ: «Купить все и самое дорогое», — забыв о вкусе. Впрочем, никто не жаловался и продолжал уповать на роскошь, добавляя очередную медвежью шкуру меж кожаных диванов…       Купец сидел за массивным столом, фирменно улыбаясь (фирменно, потому что позади висел портрет точь-в-точь с такой же улыбкой!).       Кажется, его настроение было хорошим, но от чего-то Вайсбрит не переставал стучать ногой о пол. Нервный, будто невеста на выданье, вглядывался в морщинистое лицо капитана полиции.        — Хер ли ты продолжаешь? — Кенни приподнял одну бровь.        — Позвольте, мы не переходили на «ты», — захлопал глазами Юрген, но стук прекратил. — Порядочно? С бумагами?        — Да, — Кенни отбросил листы в сторону. — Упова-а-ю на то, что со следующего года вы сами будете ездить в полицию, — спародировал его странноватый язык.        — Вместе с домом? Какая глупость!       Кенни повернул голову в сторону, избегая внимания купца. Уж больно ласков он становился, когда в усадьбу приезжали с проверкой, хотя, в общем-то, скрывать было нечего. Если бы Аккерман хотел, смог бы найти и в крошечном винном подвале пару килограмм наркотиков, а тут, без приказов, пару раз бросил взоры на мебель, успокоившись.       Фамилия Вайсбрит была слишком громкой, чтобы запросто сделать с ней нечто. Нельзя уничтожить тех, кто поколениями создавал торговую сеть. Все рухнет, в том числе и войска, ими спонсируемые.        — А я принесла чаю! Чаю! — повторила женщина, вбегая в комнату с подносом.       Поставила его посреди стола, а сама сняла с него кружки.        — Вы, капитан Аккерман, любите чабрец? Полезный, такой полезный — грех не любить! — Олимпиада закрутилась возле Аккермана, похожая на ужа.       Женщина все хохотала и вертела пышной юбкой.       Кенни что-то пробурчал себе под нос, раздраженный прилипчивостью хозяйки дома, но громко не озвучил.        — Липочка, я тебя прошу, — Юрген провел рукой в сторону. — Выйди, уйди, моя радость…        — А что же то? — надула губки жена. — Раз радость, не обессудьте, радуйтесь, супруг!        — Пацана для полного счастья не хватает, — выдохнул Аккерман.        — «Пацана»? — переспросила Олимпиада.        — Оскара? — добавил Юрген.        — Того самого, — усмехнулся Кенни.       Липа тогда приложила руку ко лбу, запрокидывая голову по-театральному:        — Мой сынок! Мой дорогой Оскар!       Капитан непонятливо на нее уставился.        — А он в кадетский корпус сбежал, хе-хе, — пояснил мужчина нервно.