Ходель не носит юбки

      Кенни на автомате прокручивает в руке пистолет, только потом убирая его в кобуру под шелестящим пальто. Надевает старую шляпу почти на лоб и открывает дверь, уже не обращая внимания на следы от пуль. Подобно засечке роста на косяке, прожженные рубцы приближаются к ручке, показывая, как же долго кто-то учился стрелять.       Золотое солнце бьет в глаза, заставляет сощуриться, лучи падают в комнату, возрастая все дальше, уже минуя большой темный стол, нераспечатанную пачку «Ламберте» в углу, фарфоровую чашку со следами крепкого чая. Аккерман переводит взгляд на девушку, непривычно смирно сидящую напротив крошечного зеркала.        — Не скучай, — усмехнулся.        — Конечно, — ответила она высоким голосом, протянув последнее «о», будто песню.       Снова приоткрыла рот, ведь по-другому не удавалось ровненько накрасить ресницы. С каждым мазком пушистой кисти, они становились все темнее и ярче, но почему-то не стояли, а падали вниз, делая ее взгляд сонным и отстраненным.       Сдула с лица непослушную прядь, выбившуюся из копны спиральных кудрей. Делать их каждый день, собирая сложную прическу, было странной затеей, но «прекрасный пол» на то и прекрасный, верно?       Сощурила глаза на окно, за которым бегали солдаты, раздражая своей скоростью. Увела взгляд в сторону, поднося затухающую, уже не красную, сигарету к губам. Темный дым закружился в воздухе, напоминая тучи на вчерашнем небе.        — «Сегодня до невозможности скучный день», — подумалось.       Девушка перевела взгляд на стул, где весело темно-зеленое пальто, и поморщилась, как от лимона. Уходить из комнаты Кенни не хотелось: там, снаружи, снова дела, нескончаемые отчеты, собрания, тренировки.        — «В бар после всего?», — ткнула окурок в дно пепельницы и провертела. Пепел рассыпался вокруг.       Не спеша, достала из кармана маленькую коробочку с помадой. Полицейская не любила ее, маслянистую, ярко-красную, но не могла отрицать, что многим нравился такой цвет. И разве могла она отказать проходящим юношам в том, чтобы полюбоваться ею? Не только помадой, но и самой девушкой.       Полицейская откинулась на спинку стула, но тут же сгорбилась, опустив ладонь на край сидушки меж ног. Посмотрела на высокие сапоги, все еще не надетые. С отвращением их подняла: какая работа может быть в воскресенье?       Раздался настойчивый и неравномерный стук в дверь.        — Войди, — с тяжелым вздохом попросила.        — Лейтенант! Я вас обыскался! — в пороге появилась светлая макушка, а за нею все лицо.       Солдат не решался зайти, и девушка его не винила. На кабинет Аккермана лучше даже не смотреть.        — Подождут, — кивнула.        — Вас же не просто так назначили свидетелем - там представители дворянства..!        — Если бы я их еще боялась, — уголок губы поднялся вверх. — Запомни, — прошла к нему и стукнула по руке, там, где был нанесен герб полиции, призывая обернуться. — Бояться стоит разве что себя, — достала ключ и с щелчком закрыла кабинет.       Дальше шли в тишине. По крайней мере полицейская ничего не говорила. Одинокие солдаты, встречающиеся на пути, отходили в сторону, нервно ударяя себя по сердцу. Издалека не расслышать их шепот, но все знали, о чем они думают. Недавнее повышение всполошило хорошую часть войска, служащего за Синой. (почти) Семнадцатилетняя получила звание лейтенанта не за заслуги, а за большие глаза и округлую грудь, — так считали. Это нервировало. Настолько, что ногти оставляли алые полумесяцы на внутренней стороне ладони, пока полицейская старалась не вырвать бойцам языки. Сразу после получения звания нельзя — мигом снимут. Слишком многое было поставлено на кон, чтобы выбросить в мусор.       Она совсем не виновна в их извращенных мыслях. Если солдаты представляют то, как лейтенант раздвигает ноги перед начальством, проблема, наверное, в них. Все же такие фантазии не на ровном месте получаются. А от зависти и недостатка внимания. Им не отсосет — вот и бесятся.        — Предупреди Траут, что я к ней зайду, — бросила в след одному из бойцов, распахивая тяжелую и длинную дверь зала переговоров.       Большое помещение с морозным, из-за открытого окна, запахом. На стенах картины, вперемешку с картами, что делалось до безумия нелепым, но все еще существовало.       Шаги стали мягче, стоило ступить на ковер, устилающий почти весь пол. Дорогой такой, стоющий, наверное, как вся месячная зарплата.       Люди за столом обернулись на вошедшую. Кто со вздохом, другой со стыдом, а третьи с раздражением: «время — деньги, а она опаздывает!»       Лейтенант без улыбки отодвинула пустующий стул. Села, закинула ногу на ногу. Готова.       Пустота заполнила голову, вытеснив не только повседневные, но и рабочие мысли. В такие моменты девушка прикрывает глаза и наслаждается мнимой тишиной, но сейчас слух резал громкий скрипучий голос:        — В таком случае, мы можем продолжить, — старик откашлялся и провел сухими пальцами по шуршащим белым листам. — Я снова повторюсь, — взгляд на опоздавшую. — что выношу предложение о том, чтобы ввести налог на ввоз товаров за Сину. Мы все помним о прошлогоднем происшествии со стеклом. Мелкие предприниматели доставляют продукцию единично, что не соответствует нашим стандартам. Мы не может позволить им сделать из столицы торговый дом! — голос дворянина поднялся выше.       Четыре человека, помимо пожилого маркиза и полицейской, кротко кивнули. Среди них лейтенант нашла главных предпринимателей. Слева на право можно идти — зерно, драгоценности, оружие, стекло. И ни одного человека, имевшего при себе только титул и прямую спину.        — Как быстро это вступит в силу? — переспросил «Зерно».        — Две недели, — спешно ответил дворянин.        — «Что этот старикан говорит? Половина торговцев обанкротятся. Разве нет? Что за черт? Многие только и делают, что рассчитывают на рынок за Синой. У них же пиздецки низкие цены, а дворяне не тратятся просто так», — отвела взгляд в сторону, приподняла бровь выше. Оглядела прочих людей, почудилось вдруг, точно девушка участвует в театральной постановке, о которой ее, по глупости, не предупредили. Усмехнулась наконец. — «Кому за Розой сдался ебаный фарфор?»        — У нас здесь достаточно производителей, поэтому, я считаю, мы могли бы закончить это разговор намного скорее. Все тут занятые, тем более Воскресенье, — он стал ярко улыбаться, показывая желтоватые зубы. На лице появилось еще больше морщин.       Не шумя, слишком уж просто, без вопросов и дополнений, мужчины стали подписывать договор.       Лейтенант подняла руку, приметив, что на листке появляется все больше длинных и вычурных росписей (чего греха таить — сама такой обзавелась. С тремя завитками и размашистой фамилией):        — У вас из-за них прибыли поубавилось? — спросила совершенно честно и отстранено. Глаза не отражали в себе шутливости, и даже блики обошли их стороной.       «Стекло» в другой стороне стола тяжело вздохнул:        — Не слишком ли вы резки в выражениях? — спросил. — Если бы вы не опоздали, то узнали бы, что этот налог нужен в первую очередь жителям Сины, а не нам.        — Когда это вы о них пеклись? — наклонила голову чуть в сторону, а потом, дойдя до грани, и опасливо перейдя ее, повертела пальцем у виска. — Сговорились за спиной, как дети. Может, поиграем в прятки по моим правилам, а? Кажется, я знаю, где искать одного мальчишку. Светловолосого, мелкого. На вас похож, — приложила палец к губе. — Хм-м-м, как же его там звали? А…Ад.? Обычно забыться мне помогает дорогой алкоголь… У вас есть?       Мужчина вскипел, несдержанно воскликнув:        — Лейтенант Аккерман!       Его изрядно донимала эта юная особа, отправленная, как свидетель правдивости сделки. Всякий полицейский учтиво закрывал глаза и ставил печать, а она, впитав власть, расходовала ее полностью.       — Имейте хоть каплю-       Оборвав его, Ходель резко вскочила, ударив ладонями стол:        — Я похожа на дворовую шавку?! Не кричи на меня! — глаза блеснули ярким голубым пламенем. Кудри перелетели на спину.       Маркиз, не желая навлечь на себя проблем, отмахнулся от предпринимателя рукой в раздражении, (мол, прекрати, не нервируй нашу дорогую Ходель):        — Чего ты хочешь? — процедил сквозь зубы.        — Долю, — ответила бесстрастно и протянула бледную руку. — Будет хорошо обговорить это в дождь. Не люблю солнце, — улыбнулась мило, но наигранно, и от того не живо.       Дворянин неохотно ответил на рукопожатие под удивленные взгляды партнеров.       Хотя удивляться было нечему — без ее подтверждения сделка не считалась бы действительной. И какую бы часть выручки Аккерман не запросила, это все еще будет выгоднее, чем пускать на пригретую землю чужаков с Розы.        — Кажется, вы абсолютно правы… Не нужны нам, столичным, беспорядки, — она отошла из-за стола, и, выхватив контракт из чужих рук, положила его на стол. Около прочих росписей появилась и ее, а также алая, свежая печать с гербом. — В такую чудную погоду не грех и прогуляться, — помахала им на прощание и выскочила радостно.        — Она сумасшедшая, — маркиз тяжело вздохнул.        — Пришла, кстати, с пистолетом…        — У нее же запрет на оружие здесь!        — Ее это, кажется, не волнует.        — Вот же блядь!        — Не даром прозвали подстилкой Кенни, — оперся о руку.

***

      Восторг по поводу центральной стены отошел на второй план уже через полгода жизни здесь. Тут, в столице, нашлись огромные, отвратительные минусы. Например, неопределенность. Юной Аккерман приходилось учиться подстраиваться под иных, дабы заиметь и свое место возле них. И делалось это сложно, во многом, с болью. Не только физической от бесконечных заданий, которые она на себя брала, но и моральной: от чего-то Ходель просто обожали опускать в грязь лицом. Вешали на нее, как меньшую по званию, свои проблемы и промахи, воспитав невозможный гнев, аккуратно собирающийся на кончиках пальцев для сильного удара в будущем.       А еще девочке пришлось окончательно повзрослеть, поняв, что цель понравиться отцу ничегошеньки не стоит. Чтобы себя устроить, нравиться нужно абсолютно всем. Или, по крайней мере, большинству, достойному смотреть на лейтенанта, а не валяться на полу со следами от ее ботинок на рубашке.       Аккерман не была за это благодарна, имея зуб на многих дворян и единорогов.       Усталость взяла верх. Эйфория после выигранного спора быстро спала, оставив после себя легкую тревогу, уже привычную для Ходель. Наверное, стоило выспаться, вместо того, чтобы до утра играть в карты с Гитель. Годы идут, а эта девчонка все еще азартная и все еще беспробудно тупая. О, нет, Ходелин больше не пойдет с ней в бар! После того случая, где полицейская подлизывалась к незнакомым парням, Аккерман будет стыдно вместе с ней появляться. Можно же быть такой шлюхой?       Хотя, с какой-то стороны, это звание относилось и к самой Аккерман.       Какой-то еблан (со слов Ходель), дал ей уебищное (снова с ее слов) прозвище «подстилка Кенни», прицепившееся к полицейской, подобно мокрому перу. Стараешься снять, на деле отрывая пушистые волоски, а сам скелет остается на коже, еще и щекочет ее неприятно, вызывая раздражение и покраснение.       Старшему Аккерману оставалось с того только посмеяться.        — Что смеешься? — сказала тогда девушка, остановившись посреди разрушенной комнаты. Ровно там, где стоял стол, теперь лежащий в углу. — Тебя, дорогой дедушка, называли «потрошителем»! А я! Чем я хуже! — указывала на себя дулом пистолета, будто то - продолжение руки. — У нас одна фамилия! Как они додумались до такой мерзости?! — кричала, пиная, и так упавший, стул.        — Успокойся, дура, — произносил хрипло и горбился. — Радуйся тому, что ты вызываешь у людей хоть какие-то чувства.        — Стала лучшей в том, чтобы бесить других?! Ну, спасибо, — кивала и топала ногой. Каблук звонко стучал. — В следующий раз пойду на задание сама, понял? Я не ребенок.        — А я и не волновался за твою шкуру, — хмыкнул.        — Вот так дедушка, — сложила руки на груди. — А если я помру где-нибудь?        — Ты же не ребенок?       Вспомнив это, Ходель едва улыбнулась. Было бы странным осознавать, что мужчина, с которым она встретилась буквально на улице, окажется ей чудесным наставником. Кажется, ему можно было доверить все. Невольно вспоминался Леви. Вспоминался и тут же забывался…       Ходелин достала пачку сигарет, готовая вытащить одну из, но внезапно остановилась.       Ноги отяжелели, налились свинцом, а руки безвольно повисли.       Открылось нечто давно забытое, оставленное позади вместе с ломкими волосами и кровью на зубах.       «нет! нет! Нет! НЕт! НЕТ!», — замотала головой Ходель, вглядываясь в толпу гарнизонцев в холле.       Тело вдруг стало таким мягким и податливым, что лейтенант была готова упасть наземь, расплыться, подобно стухшему. Труп, который уже приметили жирные мухи и склизкие толстые личинки!       К горлу подступила желчь, а в нос ударил резкий запах крови. Девушка по привычке подставила ладонь к подбородку, но не почувствовала капель.       Мир перед глазами чернел, по стенам поползли длинные тени, пожирая на своем пути мебель и стены, превращая все в бесформенное пространство.       Она почувствовала себя такой незначительной, крошечной, слабой девчонкой, коей не ощущалась давно. Зачесались шрамы на руках, в голове загудело.       «Ходель Аккерман, да?», — звонкий голос в голове.       Лейтенант схватилась за голову, потянув за волосы.       «Воробушек!», — поправила Тальма. — «Во-ро-бей!»        — Нетнетнетнет, — затвердила. — Это не я, не я!       «Где твои платья и ленты, воробушек?»       «Тебе опять разбили нос?»       «Вылили чай на голову?»        — Я лучше! Я выше! — зашипела.       «Иди поплачься Эрвину»       «Скажи, что у тебя голоса в голове!»       «Сумасшедшая сука»

Сдохни

       — Р-ребят, обождите, — радость Оскара поубавилась. Он не отводил взгляда от девушки. Столь знакомой и такой недостижимой. С непривычно послушными волосами, с яркими неизменными глазами, подведенными тушью. Засмотрелся на алые губы, наконец не от крови, а помады. — Правда что ли?        — О чем ты? — Мари приподняла бровь. — Кого увидел?       Вайсбрит не ответил, не успел. Ноги сами собой понесли парня в сторону темноволосой девушки.       А она, перепуганным зверьком, гналась от него:        — Отъебись, Оскар, ты как всегда! — прошептала тихо, уткнувшись в стену.       Можно было уйти в любую сторону, но Ходель продолжала стоять, глупо рассматривая светлые доски, расплывающиеся перед ее глазами.        — Ходель, да? Правда ты? — улыбнулся он, не расслышав первых ее слов. — Мы лет пять не виделись…        — Я же сказала тогда, чтобы ты за мной не ходил, — произнесла и поджала губы, не имея сил обернуться.        — Мы были детьми, думаешь, я обижен? — повел плечом и взял девушку за локоть.        — «Обижен», — повторила Аккерман. — «Почему? Я же… Я же!», — резко развернулась и прислонилась к стене, вглядываясь в повзрослевшее юношеское лицо. Его волосы - единственное, что не изменилось. Все такие же светло-русые, волнистые, не достающие плеч. А в остальном ее Оскар превратился в Оскара Вайсбрита, переняв многие черты лица от родителя. — Высокий, — произнесла.        — А?        — Вырос, — повторила. — Ты… вырос.        — Конечно, мне девятнадцать, было бы странно… Стой, ты правда думала, что я останусь мелким?       Ходель мигнула глазами вместо ответа. Неужели только она помнила все их разговоры? Каждое касание? Обиженные мальчишеские глаза в их последнюю встречу?        — Совсем не поменялась, — со вздохом закрыл ладонью лоб, не специально подтвердив ее опасения.        — Отпустишь? — указала на то, что Вайсбрит все еще держал ее локоть.        — Ой! Да! Прости! — отступил неловко.       Тогда же Ходелин перевела взгляд за его спину, где показалась незнакомка.        — Оскар? — на плече юноши вновь повисла Мария.       Аккерман оглядела девушку с ног до головы. Простая такая, ничем не примечательная. Светловолосая, как и многие жители Розы, с весенними веснушками и взъерошенными волосами.        — А, это моя старая знакомая, — он отошел чуть в сторону, скидывая с себя чужую руку. — Ходель.