Ходель не носит юбки

спустя неделю.

      Падение Марии было неожиданным. Стены, стоящие сотню лет, пустили в себя титанов. Как запятнанную честь, не восполнить людских потерь: в земле закопаны черепа. За столько лет трупы разложились, но думать о них не хочется.

Потому что одним из них вполне возможно стать.

      Ходель спрыгнула на пол, жмуря глаза от пыли. Трос от УПМ наконец перестал жужжать, замещая всякие мысли, будто назойливый жук. Девушка убрала лезвие в ножны резким движением, едва ли не надломив его:        — Какой же ты непутевый! — прокричала, хватая за плечо Вайсбрита. — С хуя ли ты тут?! Оставь это подразделениям Розы и разведке! Пойдем!       На лице отражался гнев, неряшливо смешанный с недоумением: брови были хмуры, но глаза открыты широко, казалось - светились, как фонари.        — Если волнуешься за меня, помоги убить титанов или выведи людей! Сама то пришла с нагретого места! С чего бы?!       Оскар отмахнулся, как от чужой. Парень видел Ходель исключительно глупой и эгоистичной в такие моменты. Все ей, все для нее! Одно мнение важно, даже если касается других!       Их бессмысленная перепалка могла бы продолжаться долгое время, но бойцы его не имели. В округе, под ногами громил, трещала земля. Еще один тяжелый шаг непропорционального, с длинными руками, монстра, и сквозь плитку покажется ад.       Когда пала Роза, люди оказались к этому не готовы. Главный кошмар — уничтожение людского рода — оправдался. Как дураки, люди занимались чем угодно, кроме подготовки к действительно важным вещам. Как о далеком говорили: "Отработайте план, предоставьте отчеты".       Отработали.       Сначала было вправду страшно. Схожие со стадом, люди бежали к воротам, топтали друг друга, шли по чужим телам, не замечая криков. Споткнувшиеся уже не вставали, дети оказались задавлены и избиты грубыми сапогами. Как напоминание о ненужных жертвах, на траве алели крошечный чепчик, а возле туфля, в которой больше не станцуют вальса.       Пыль вздымалась вверх, кружилась, оседая на кровавых лужах. Животные попрятались, а птицы улетели. Жуткая картина из сухих, застывших в ужасе, лиц вызывала мурашки на коже. Это не обошло стороной Ходель, какой бы отстраненной она не казалась. Обычно, по-человечески гадкая, девушка не боялась пистолета в своей руке, не шугалась пуль, раздирающих чужую кожу. Но конечности, оторванные гигантами, не рисовали на ее лице улыбку. Даже голоса в голове хором твердили о скорой смерти. Девушка тотчас желала застрелиться, только бы их заглушить, ведь вынести писк, столь схожий с комариным, было нельзя. «Умрешьумрешьумрешьумрешь»        — С чего бы?! — фыркнула она на парня, отстранившись. Зрачки забегали, как ненормальные, цепляясь за порушенные дома, дым в стороне, обезображенные трупы. Признаться в волнении за юношу не давала бесполезная гордость (точно не жила девушка до четырнадцати, как дикий зверек, кидающийся с занятия на занятие, только бы прожить благополучно и долго). — Я могу уйти!       Оскар тогда выпрямился, открыл глаза шире, и, делая паузы, одними губами произнес:        — Так уходи.       Ходелин встрепенулась, волосы стали напоминать оперение взъерошенного, побитого воробья. Тогда она затянула хвост сильнее и прикусила щеку.        — Я наступлю на свою гордость только сейчас, ясно тебе?! Век помни мою доброту! — сомкнула губы и отвернула голову. — «Блять! Получу ранение - Кенни по голове не погладит!»       Газ вновь засвистел, и солдаты поднялись на ближайшую крышу, высматривая следующую цель. С высоты открывалась противная картина, чувство опустошенности вытеснило страх и энергию. Хотелось бросить оружие, но оно, ка нарочно, прикреплено к УПМ.       Жаль, что против титанов не поможет пистолет. Подлетать к их тушам не хотелось. К шее, как к огню. Схватит же, разломит, захрустят кости! От одного представления появляется болезненная тошнота.       Ходелин посмотрела на ладонь, обхватившую рукоять, как бы решаясь. После ПУМП, на котором отряд тренировался последний год, простейшее УПМ казалось громоздким и неудобным. Трещало и гремело. Лишь бы не развалилось! Да, уж точно, да, — ей не нравилось держать клинок в руке и схожесть с разведчиками (сейчас же вместо «единорога» появятся двухцветные «крылья»). Но нравилось чувство чужой защищенности.       Оскар, пора признать, что ты проклят.       Она бежит за тобой даже в самый яркий огонь.       Полет был тем, к чему людям никогда не привыкнуть. Не способные летать, они учатся владению устройства маневрирования долгое время и совершенствуют всю жизнь, пока мышцы не грубеют, а голова седеет (хотя это и не относится к разведчикам, умирающим раньше сорока). Ходель не была виртуозом, но держала в голове теорию. Она и сохраняла тонкую нить жизни. Хитрость, ставшая частью личности, и тупой, но такой нужный эгоизм продлевали существование.       Увы, лейтенанту не довелось видеть отца в бою. А если бы узрела, посчитала чем-то внеземным. В обычной жизни Леви спокоен — на поле боя меняется, будто мстит за весь корпус разом. Сама она не была способна на такую же скорость, проигрывала в быстроте реакции и опыте. Родная фамилия тоже не помогала, словно отвергла девчонку за ненадобностью.       Ведь люди, убивающие других людей, не смогут спасать.       Но ей приходится.       И потому, не замечая боли, девушка продолжает ударять титанов в шею. Непропорциональные, они кажутся такими, будто сама природа должна была их отвергнуть. Впрочем, разведка (ту, которую Ходель знала), не разгадала тайну появления гигантов. А значит, они вполне могут быть искусственными?       Хотя их лица строили такие гримасы, будто внутри чудища заточили душу грешника.       Лишь бы Кенни не узнал, чем она занимается! Выговор будет часовой!        — А ради чего здесь ты? — спросила, тяжело дыша. Титан уже был на земле, дымился. Она же, не привыкшая к их убийствам, старалась унять боль в запястье. Ударилась.        — Мои родители живут за Розой, — шикнул, меняя лезвие. Затупленный металл свалился с крыши, глухо коснувшись травы. — За отца, за маму. За друзей. За людей, Ходель, за людей. Совсем не понимаешь? — вопросы его были сбивчивые и трудные.        — У меня такого нет и не было, придурок!.. Ни друзей, ни матери.

***

       — Вот так вот, да! — высоким голосом возмущалась молодая, одного с Ходель возраста, девушка.       Она хлопнула вафельным полотенцем о ногу, а затем снова закинула на плечо, поспешив к плите: из кастрюльки норовило сбежать молоко. Бурлило, надувалось, поднимало крышку.       Ходелин непонятливо оглядела незнакомку с длинными пшеничными волосами, собранными в тугую косу. Затем, как одурманенная, посмотрела на собственные руки. Пальцы оказались опущены в прохладную воду, набранную в железный таз.       На дно мягко опустилась плоская тарелка, а мыльную тряпку медленно и пугливо повесили на ручку тазика. Ходель увела взгляд на девушку вновь, вытирая руки о брюки. Нет, не брюки. С ужасом осознала, что на ней юбка — еще и в рюшах, как в детстве, с подъюбником из фатина, обычно колющего голые ноги.       Поджала губы: «Неужели сон?».       Но в этот же момент блондинка сняла с плиты кастрюльку, отставила ее на прожженной деревяшку, чтобы не портить стол. Потом невесомо прошла к Аккерман и чмокнула ее в лоб, убрав с лица темные волосы.       Ходелин захлопала глазками, не сумев вымолвить и слова.        — Неужели так не любишь свою маму? — с жалостливым взглядом спросила. — Стыдишься меня? Почему сказала, что меня не было?        — Ма-ма? — слоги дались тяжело и непривычно. Говорить про родительницу - это одно, а звать ее - другое.       Ласковое и правильное во всем «Мама». Столь простое, что годовалый ребенок не имеет с ним проблем. А Ходель имеет и не знает, как их поправить.       Аккерман провела по лбу рукой, будто стирая след от помады, хотя «мама» была не накрашена. Запустила руки в волосы, потянула их. Ломкие. Ломкие детские волосы.       И сама она низкая, вправду низкая — не выше отца.        — Мама, почему ты…        — Что? Злюсь, мой воробушек? — обхватила ладонями ее щеки и поцеловала снова.       И тогда Ходель решила, что ничего необычного в этом нет.       Вот она, десятилетняя, дома. Яркое солнце греет кухню, пахнет яблочным пирогом, остужающимся на окне. Короткие занавесочки изредка подлетают вверх, а далекий лес, темным пятном виднеющийся за горизонтом, медленно раскачивается. В углу, на стуле, в корзине с вязанием, лежит рыжий кот, чем-то некрасиво напоминающий лису. На полке, около лика святой, сидит Безымянка. А за столом стоит четыре стула. Один — ей. Второй — кукле. Третий — маме. А четвертый, выходит, папе.        — Прости, я не должна была так говорить, — немедленно извинилась девочка, коснувшись материнский рук. Холодные, как у покойника.        — Твои извинения не заставят меня дать тебе отдыха! Ты не домыла посуду, — Лея засмеялась и подтолкнула девочку вперед.       Ходель вновь прошла к тазу, вглядываясь в пену, укрывающую серую воду.

щелчок.

       — Мне не по званию, — сказала, повернув голову на Лею.        — Как так?        — Лейтенанты не дежурят на кухне, — пояснила. — Мама, лейтенанты не дежурят. Кенни сказал, что…        — А ты побольше его слушай! — нахмурила брови. — Я тебе мать или кто?       Видеть раздраженной молодую девушку, называющую себя матерью, было неловко. Избегая дальнейшего с ей диалога, Ходелин взяла тряпку. На этих руках было столько крови, что одно мытье посуды их не испортит.       Главное ведь, чтобы мама была довольна. Папа ничего не требовал — это сложнее. А здесь любовь всего-то за чистую посуду! Было бы все так просто!       Да, уж точно да, не видать Ходель примера безусловной любви. Все у нее «за что-то» и «потому что», а не «вопреки».       Лилия продолжала хлопотать, расставляя тарелки. Даже для куклы нашлась красивая, белая, фарфоровая, с расписными краями.       Пирог был разрезан на маленькие кусочки, начинка иногда выпадала на блюдо.       Ходель думалось о том, что она не должна быть здесь сейчас. Слишком спокойно, мирно. Не пахнет трупами, лишь корицей, а еще люди не кричат. Как же ненавидит Ходель их крики — истошные, мучительные. Сама на себя перенимает, не замечая, как разгорается сердце.       Когда посуда была домыта, а девочка сидела за столом, Лея подняла первый кусок пирога.       Положила себе. Положила кукле. Положила дочери.        — А отцу? — оставила взгляд на пустом стуле.        — Его здесь нет, лапочка, — объявила обыденно, как температуру на улице.        — А почему тарелка тут?        — Ты ведь его ждешь?       Аккерман закрылась руками, тяжело выдыхая. Голова начинала болеть:        — Но он не придет. Зачем тарелка?        — А вдруг?        — Никаких вдруг. Он не придет, — грубо отрезала. Яркие глаза сверкнули. — Убери тарелку.        — Птичка, успокойся. Сегодня ведь такой праздник! Я так долго ждала встречи с тобой!       Пренебрегая материнскими словами, Ходель спрыгнула со стула. Она тяжелыми шагами направилась к пустому месту. Задрала подбородок, прикусила губу. Не почувствовала боли, но не остановилась.       Схватила тарелку и бросила ее о стену.       Осколки разлетелись по всей кухне.        — Я сказала, что он не придет! Он никогда не приходит!       Девушка вскочила со стула. Пошатнулась, хватаясь за стол. Громкое дыхание не перебивало учащенное сердцебиение. Все вновь было на месте: локоны, брюки, возраст. И некая отстраненность в отношении отца, преследующая ее последний год.       Ходель долго всматривалась в черное зеркало, никак не осознавая, почему так темно. Ведь недавно святило яркое солнце, пахло пирогом и…       Хлопнула себя по щекам. Тут же взвизгнула, заскулила, как щенок. Забыла про синяк возле глаза. И не помнит уже, как получила.       Много, на самом деле, не помнит. Словно пила.       Лучше бы пила.       Перевела взгляд на стол, на разложенные отчеты, которые девушка по нескольку раз переписывала. Стала читать их и вертеть головой:        — Мальчик титан! Мальчик титан! Вправду было!       Ноги ее перестали держать, и лейтенант упала на пол, повалив с собой стул. Прижала руки к голове, согнулась пополам, как полоумная, сумасшедшая, начав раскачиваться из стороны в сторону. На девушку нашел дикий ужас, до того обходивший стороной.       Ходель впервые за долгое время испугалась смерти. Будто ее жизнь имела смысл, а потому и цену.       И что же ее смысл? Оскар? Избавьте — этот придурок не больше, чем неловкое увлечение! Увлечениеувлечениеувлечение!        — Теперь ты по-настоящему слетела с катушек, — улыбаясь, Тальма сделала шаг вперед. Она явилась из темноты, глаза ее горели, и были столь большими, что норовили выпасть на пол. Как у куклы.        — Уйди! Уйди! Тебя нет! Мертвая!        — Я даже могу ходить, ты посмотри, — девчонка прыгнула в сторону, ловко закружилась на месте, точно танцовщица. Оттянула в стороны юбку, выправились складки. Лисий хвостик вильнул, кончиком касаясь пола. — Интересно, тот мальчик мертв?        — Нет, он же… Я видела, как он!.. Хватит меня путать! — Аккерман вскочила и отмахнулась от навязчивого ребенка. — Ты, как всегда, Тальма, как всегда!       Лиса прикрыла глаза устало:        — А если все-таки умер?       Ходель прилипла спиной к стене, обняв себя руками. Она в панике прокручивала воспоминания, темными пятнами сохранившиеся в голове. Вот Ходель схватила его за плечо, потом больное запястье, трупы, разведчики вдалеке, разумный титан… Разумный титан… А что было потом?       За окном громыхнуло. Небо разразила яркая молния протыкая облака.       Ходелин проглотила вязкую слюну, поморщившись.       К ногам подкатилось глазное яблоко, оставляя за собой кровавые следы.       Ходель медленно подняла голову, думая узреть страшную галлюцинацию с Тальмой, у которой вместо глаз две черных дыры, снова заметить острую улыбку девушки.       Наткнулась на пустоту. Пожалела сама себя.