Ходель не носит юбки

      Олимпиада перелистнула очередную книжную страницу. Роман в ее руках был глупым и даже детским, совсем не по-возрасту. Про запретную любовь, бравого воина, высокую башню…       Провела по лбу ладонью, запустила волосы в высокую прическу. Она с легкостью развалилась, и темные локоны укрыли женские плечи. Липа взглянула на крошечные часы на руке. Половина третьего ночи. Тогда перевела взгляд на большие, украшенные золотыми птицами. Настенные показывали три.       И не ясно, какие именно спешили. К тому же, ноги норовили куда-то бежать. Расторопные мысли летали по комнате, цепляясь за картины и статуэтки, теперь вызывающие раздражение. Вайсбрит хотелось разве что скрыться. Вести о падении Розы сильно ее взволновали, пусть она и понимала, что стена была отстроена днем. Стоило, наверное, выйти из покоев и пройтись по саду.       Внутри словно выл ветер, заставляя пугаться шорохов. Коридор родного поместья пестрил красками, застревающими во взглядах, а люди с портретов следили за женщиной глазами. Становилось не по себе. Липа даже дергала плечами, словно хотела сбросить с них осуждающие взоры, но на деле падала только накидка.       Женщина остановилась у края высокой лестницы, взялась за шуршащую юбку, но шага вперед не сделала. Вытянулась вперед вглядываясь в мужа. Он все ходил кругами по первому этажу, воображая из себя сумасшедшего.       Олимпиаде с того оставалось лишь смеяться — кто же знал, что ее супруг при всем заработанном богатстве не научился держать себя в руках. Впрочем, то было известно давно. Юрген редко договаривался словами, потому от него прилетало не только прислуге, но и домочадцам. Ходили битые, но счастливые — потому что при деньгах. А всякие деньги, как известно, синяки закроют. Но не об этом разговор.       Липа сделала шагов пять по бордовому ковру, а затем внезапно вцепилась в перила. За окном громыхнуло, словно на пол свалили железный лист, а из окон полился белый свет. Дождь стал лить сильнее, барабанить в стекла и прибивать листья к почерневшей земле.       Кажется, планета хотела умыться после бойни. Как, знаете, смывают себя кровь врачи или военные. Оставалось лишь жалеть тех, кому придется убирать трупы: вонь будет ужасная.       Олимпиада отбросила мысли о саде, не желая мокнуть, а потому разместилась напротив камина. Дрова в нем редко трещали, ломались, становясь то красными, то черными. Огонь плясал задорно и поддерживал тепло. Но от того, что Липа сидит в уюте, пока другие разгребают завалы дома, становилось совестно.       Вдруг Юрген остановился, вздохнул тяжело, как с гирей в груди, и произнес на выдохе:        — Ладно! Пусть! На все воля божья!        — Право! — подтвердила Олимпиада, оборачиваясь на супруга. — То человечеству за грехи дано - не иначе, — улыбнулась она. — А ты, муж, не стой, не стой. Попросишь чаю или в покои? Скоро рассвет, а ты на ногах!..        — Не думай о заботе, тебе не к лицу. Сама бы пошла наверх, приедут завтра кто, а жена с кругами под глазами. Скажут: «Бьет!». Позорить меня станешь?        — Аль не знают, что бьешь? — насупилась.        — Профилактику никто не отменял! Да и бессонница разве что мужчину красит, — не переставал. — А какая же баба при хорошем муже станет ночью бродить по дому? Все для тебя сделал. Иди спи - ради богини.       Олимпиада тогда заохала и заахала, все думая, чем же ему возразить. Да так, чтобы разругаться окончательно, но ее мысли прервал сильный стук в дверь.       Они переглянулись.       Маленькая горничная, еще девчонка, выбежала из темного угла. Поправила фартучек и немедля поклонилась господам:        — Прикажете открыть, сэр?       Юрген подумал с пять секунд, а дождь все не прекращался и продолжал лить. Смиловался:        — Открой, если с добром, — повернул голову в сторону. — «А кабы другой?»       Олимпиада поспешила за служанкой. Ей не терпелось увидеть ночного гостя — кто же отважится прийти так поздно? Тем более кареты не видно — может сосед? А какой же сосед без дома в три ночи? Все спят! Тогда, наверное, попросят укрытия от непогоды. Тут то она не откажет — всяко интересно взглянуть на новых людей.       Большая дверь отворилась. Молния сверкнула повторно, оставляя незнакомый силуэт темным.       Липа даже схватилась за юбку — до чего испугала ее эта картина.       А в дверях стояла полицейская. А какая жалкая! Промокшая насквозь. Все: волосы, брюки, рубашка, плащ. По лицу стекали капли, а под ногами образовывалась лужа.       И первым ее вопросом стала полная неожиданность:        — Оскар тут?       Олимпиада опешила: и что же это такое? Заступил на службу, и на тебе — в дом заявляются всякие полицейские!       И все-таки незнакомка зашла дальше, пользуясь замешательством госпожи Вайсбрит. Положила руки в карманы, повторила вопрос:        — Я спрашиваю, у него все хорошо?        — Д-да, конечно! — начала Липа. — А что же ты так! Этак! Его нету, все в корпусе, к утру будет - обещался! Не туда ты..!        — Не важно, — она слегка склонилась, словно позабыла, что военные прикладывают руку к сердцу, и повернула в сторону улицы. — Это все, что хотела. Спасибо.       Громыхнуло опять.       Липа тогда подбежала к ней, схватилась за локоть:        — Пойдем же к нам! Вся до нитки, вся! Обсохнешь!       Полицейская поджала губы, долго не думая:        — Хорошо. Дождусь Оскара и уйду.       Олимпиада тогда улыбнулась, но скоро переключила внимание на служанку:        — Чего стоишь? А, ну, беги говорить! Пусть воду ставят! Ванну! И приготовят чего, давай, быстрей!       Горничная скоро убежала, но полицейская не проводила ее взглядом.       Со стуком закрылась дверь.        — Меня зовут Ходель Аккерман, — представилась военная холодно и уверенно, будто не выглядела, как облезший кот.       Вскоре в коридор вышел и Юрген, со странными выпученными глазами приглядываясь к бойцу. Было в ней что-то знакомое, кого-то она напоминала. Но где видел — не понял.       Они пожали друг другу руки без улыбок и сухо:        — Лейтенант Аккерман, юг Митраса, первое подразделение.        — Юрген Вайсбрит, — представился в ответ, хотя в том не нуждался.       Сразу после этого Олимпиада затащила Ходель вглубь особняка, не дав мужу задать вопросов. Заботится о других ей нравилось — поставила себе такую обязанность. До чего хорошенькой становилась, пока хвалили. «Липа у нас дорожит другими!», «Госпожа Вайсбрит само очарование!».       Пройдя несколько поворотов, и войдя в большую белую дверь, Олимпиада остановилась. Посреди комнаты стояла ванная, а вокруг нее все, что только можно: от ширмы до тумбы.        — А что же ты за Оскара? Как же? Служили вместе?        — Как служили? Он гарнизонец, я полицейская, — повела плечом девушка. — обязательно это? — перевела взгляд с наполняющейся ванны на хозяйку поместья.        — А если ж заболеешь? Ох, нельзя нам, женщинам, болеть! Все же на нас держится!       Ходелин усмехнулась:        — Хорошо.        — И все-таки, почему?       Унять ее любопытство двумя словами было нельзя, потому Ходель пришлось настраиваться на долгий непродуктивный разговор. Как любая женщина, болтливая и завистливая, Липа сейчас намеревалась обсуждать жизни друг друга, чтобы потом пересказывать их подругам. А Аккерман подстроилась под нее, выглядела, словно эти жизни ее волновали. Олимпиада поняла, что терпят ее из-за сына, и загордилась: какого хорошего парня воспитала, раз перед его матерью пресмыкается лейтенант военной полиции.        — А мы в интернате познакомились, — объявила девушка. — Все бегал за мной, как собачка.        — И как? Добегался? — засмеялась Липа.       Ходелин на это многозадачно улыбнулась:        — Ноги бегать не доросли. Тогда.       Ее слабый намек Олимпиада сразу уловила, и глаза загорелись интересом. Не уж то в их дом ступила девчонка, понравившаяся единственному сыну? Такой неожиданный и непривычный для семьи, Оскар выбирал все странное. От места работы до поведения, вот выбрал Ходель. Деловую и не бедную. «Главное, чтобы покладистую, когда надо», — обдумала. «А покладистость со временем прививается. Воспитать можно», — закончила мысль.        — А что же ты? Как живешь? Как семья?        — Жила хорошо, в столице. После падения Розы еще не ощутила. Кто знает, куда пошлют? А может и не пошлют, так, бумажками отделаюсь.        — Ах! Нельзя такую красоту бумагами заваливать!        — А думаете сама их писать буду? У нас в полиции так не делается, уж вам лучше знать. Вы жена своего мужа.       Олимпиада тогда закивала, положив руку на щеку. Разговоров о продажности и дедовщине в полиции уйма, а самое смешное, что все не подтвержденные. Все знают, все видели, а на бумагах чистота. «По закону!», — пишут.       Пока госпожа Вайсбрит кивала и думала, Аккерман успела снять вещи. Горничные тут же унесли в прачку, хотя девушка просила просто их высушить. Во что оденут — не знает. Вряд ли тут найдутся брюки.       Вдруг Олимпиада тяжело вздохнула, жалостливо. На коже, милой на лицо, Ходель было множество шрамов. Все следы с битв и тренировок. К тому же разные: рубцами, белые, длинные или широкие, но короткие. Остается только гадать, от чего и почему. Но спрашивать не стала, пожалела ребенка.       И вот, после недолгих процедур, покрасневшей кожи и легкой беседы (по части сложных вопросов есть Юрген), Ходелин была полностью вымыта и высушена. Одни только волосы остались влажные, но выглядели хорошо.       Переодели ее в платье.        — Не нравится? — с удивлением произнесла Липа, пока служанка затягивала бант позади одежды.        — Не привыкла я к платьям, — сдерживая раздражение, объявила.        — Ничего! Платья - женская обязанность! Перед мужем надо себя показать!       И Ходель, повертев головой, согласилась. Да, на своем опыте проверяла. Людям по душе хорошие и красивые.       Полицейская погляделась в зеркало. Как ни странно, теперь Аккерман вписывалась в эту богатую жизнь, хотя платье ей дали не шибко шикарное. Розоватое такое, даже персиковое, с легкой разлетающейся юбкой, оборками по подолу, и длинными свободными рукавами.       На самом деле, дом Вайсбритов богатством ее не удивлял: было ясно по малочисленным взглядом на картины и статуи. Девушка успела побывать в других состоятельных поместьях, и разглядеть их почти полностью. Хотя в доме купца была особенность — отсутствие единого стиля. Накупили всего и разом, расставив вокруг себя, как на алтарь.       Прошли в столовую. На стол уже подали пару блюд. Как к обеду, но без размаха. И никого, даже Ходель, не волновало время на часах. А было уже четыре утра, начинался алый рассвет. Сквозь толстые коридорные шторы падал скромный свет, а вот в столовой окна раскрыли.       Тогда лейтенант увидела умытую землю и полуразрушенные сад, ели дышащий после грозы. Как и все человечество сейчас, впрочем. Надо увидеть Оскара и поскорее вернуться к Кенни!       Ходелин осмотрела Юргена: да, сын перенял лучшие черты. Не взял лишнего, в том числе характера. Может господин Вайсбрит и казался девушкам красивым, связываться с ним было бы глупостью. Обычно такие люди, как он, скупы на подарки — выгодны не поиметь. Но женщины в глаза влюбляются, во внешность, вот и не отстают. А он и рад. Один вопрос в том, нужно ли Ходель с ним, так скажем, дружить. Иметь плохие отношения с родителями Оскара не хотелось.       Полицейская ела десерт, скидывая сахарные вишни с белесого крема, иногда пила чай, смутно напоминающий тот, что заваривал отец. И отвечала на вопросы Юргена. Те были скучнее. Про политику, экономику, падение стены.       На последние Аккерман и не знала, что ответить. Сама, пусть там была, совсем ничего не помнит. Этот диалог не приглянулся Олимпиаде, она скоро убежала вон.        — А что же разумный титан?        — Был, — кивнула. — Большой и пугающий. Даже не знаю, есть ли ему вера. Стену то закрыл, но, может ему выгода с этого? Такая сила неспроста рождается. Не думаете?        — Здраво, конечно, — согласился.        — Все разговоры сейчас о нем будут. Наверное, суд соберут. Будет интересно посмотреть. Если пустят, конечно, — она положила еще один кусочек бисквита на язык.        — А ты спросишь как будто? — усмехнулся он.       Ходель прищурилась, повертев головой:        — Все вы понимаете..!        — Так не я среди ночи в поместье пришел.        — Обычно мужчины рады встрече с умными и красивыми. Или неумная и некрасивая, а? — она улыбнулась довольно и игриво, уже привычно напрашиваясь на похвалу.       Вайсбриту оставалось только усмехнуться и подумать: «Все одинаковые! Что солдат, что домохозяйка».        — Конечно красивая. По-другому не может - вкус у сына от отца.       Ходелин захлопала глазками наигранно, по виду намереваясь шутить:        — А он совсем не ценит! — вздох. — Оскар все занятой, все занятой! Говорю, приходи, а он «работа, работа»! — в глазах блеснул огонек. — Даже и не знаю! Вас не слушался, вот и такой! Ах, вы то, знаю, совсем таки другой. Жене и подарки, и внимание! — она не думала на этом останавливаться. Положила локти на стол, тем самым приблизившись к мужчине.       На ее похвалу оставалось гордо выпрямиться, мол: «Да, такой!», — особенно льстило, что говорила это молодая девушка.        — Прекрати флиртовать с моим отцом, — в дверях показался Оскар со скрещенными на груди руками.       Ходель почувствовала его серьезный тон и зависла, медленно повернув на парня голову:        — А я тебя ждала, — расплылась в глупой улыбке.       Вайсбрит младший повертел головой, кинув на отца раздраженный взгляд, но обратился к Аккерман:        — Зачем пришла то? И почему сюда?        — А куда еще? Разве знаю? — пауза. — Извините, мне надо поговорить с Оскаром, — тут же объявила и вышла из-за стола, вытолкнув парня за дверь.       Тот сразу и не понял, а сейчас осознал: видит Ходель такую домашнюю и в платье первый раз в жизни. Она же всегда в брюках — с самого детства. А тут, в розовом, с рюшами, без косметики! И показалась она ему еще милее и красивее, чем была. Настолько, что юноша забыл всякое раздражение и едва сдержал смущение. Захотелось немедля ее такую зарисовать, но под рукой не оказалось карандаша.        — Чего остановился? — подняла правую бровь, а затем машинально обхватила ладонями его лицо. Осмотрела всего, нашла пару ссадин, но, убедившись в живости парня, отпустила. — Не рад разве? — усмехнулась.        — Конечно нет, я же «работаю, работаю», — наклонился ниже, к ее лицу, — Времени нет, — сказал тише.       Но от такого девушка не смутилась, не шевельнулась, хотя вот - пара сантиметров, и коснутся губами.        — Ой, еще всю жизнь припоминай! Я просто шутила! Ну, впрочем, — посмотрела в окно. — Могу уже идти.        — Куда? — выпрямился.        — Работать? — вопросила сама.        — Стой! — отшатнулся. — Ты заявилась к моим родителям среди ночи, чтобы…        — Пофлиртовать с твоим отцом, чего не ясного? — подняла голову выше.       Вайсбрит рассмеялся.        — Сильно промокла? — спросил после.        — Как видишь, — поджала губы и растянула юбку в стороны. — Сто лет не носила. Выгляжу полной дурой.        — А мне нравится, — пожал плечами.       Ходелин вдруг стихла и увела взгляд. Начала рассказ, забрав локоны за уши.        — Ладно, — пауза. — Сначала мне приснилась мама. И я, вообщем то, была на взводе… И подумала потом, что ты умер, вот и..!       Она ожидала любой реакции от него, кроме этой.        — Как ты узнала, кем была твоя мама?       Аккерман подняла глаза вновь:        — Кенни сказал.