Ходель не носит юбки

       — Кенни? Откуда ему знать? — продолжил Оскар, погодя.       Ходелин стала говорить тише, будто слова ее — тайна, не предназначающаяся даже для самой девушки.        — А он и не то чтобы знает, — оставила взгляд на потолке, засмотревшись на фрески. Какие-то ангелы, цветы, яркое небо. Вполне в стиле госпожи Вайсбрит. — Как поняла, он с Леви расстался раньше, чем родилась я. Просто это единственная девка, бегавшая за моим отцом.        — Девка?        — Ну, мать моя. Предположительная.        — Как-то ты ее не ласково, — прикрыл глаза Оскар, осознавая, правда ли так считает.       Ходелин повертела головой, вроде соглашаясь, но не подтвердив того. Как пристыженный ребенок, проигнорировала замечание, перейдя к чему-то менее важному.        — Так вот, — Ходелин выдохнула сложно и сквозь зубы произнесла следующее. — Она падшая дворянка. Кенни тогда не служил - полной историей не располагает. Давно было. Еще при ее отце. Перешли дорогу королю и…! — она кивнула в сторону, не досказав. Хотя смысл был ясен. — Жили в подземном городе, отец ее держал бордель. Потом умерли. От чего - Кенни не знает. По идее, их в самом начале должны были убить, а не сослать в подземку. Может, откупились? Он не интересовался. И я не знаю. А мой отец навряд ли расскажет - имени ее не сказал, а тут такое. Сама искала по картотеке.        — И как же ее звали? — голос дрогнул.        — Лея Мерьель.

Полтора года назад.

Было недавно, но воспоминания почти стерлись. Белая пелена, вместо мыслей о том времени: резвом, быстром, как перепуганный заяц. Синяки и порезы тогда ощущались особенно сильно, словно девочка к ним была непривыкшая, а может и вовсе самая обычная, как любой другой ребенок, играющий в куклы и читающий коротенькие рассказы. Ходель каждый раз, после неудачного захвата, валили на землю. Еще не вытоптанная трава едва касалась кожи, задевала щеки, а наверху небо сменяло цвет с периодичной частотой. Вот недавно было розоватое, приятного, как кисель, цвета. Потом стало синим, как материнские глаза. А теперь почернело и показало свет от далеких звезд. И не надоедает им каждый день показываться? А может то — игра? В любом случае Ходелин была благодарна за это. Огромное солнце пекло, а они, крошки, только светили.       Кенни тяжело вздохнул, в раздражении. Надел на голову шляпу, что означало конец тренировки. Стрельнул взглядом в Ходель, еще не поднявшуюся. Крикнул:        — Умерла!.. Я что, должен повторять это каждый раз, как нож оказывается у твоей глотки?       Прикрыв рот тыльной стороной ладони, другой подчиненный спросил:        — Я могу идти?       Он уже еле на ногах держался — Ходель, может, и не достает навыка, но сила у нее большая. Сражаться с ней — сражаться с дворовой собакой, которая не знает правил и кусает за пятки.        — Ага, — махнул на него рукой и сделал пару шагов по направлению к Аккерман.       Девочка повернула голову в сторону, удивляясь тому, как же интересно смотреть из травы на людей. Тот боец идет в корпус, будто по стене, хотя на деле это тропинка.        — Вставай… Тебе что, последние мозги отбили? — он, чтобы обратить на себя внимания, коснулся носком сапога ее ноги.       Ходелин глянула на Кенни:        — Сядь, — попросила после очередного хриплого вздоха. Девушка не двинула рукой, да и не двигалась вообще, наслаждаясь тем, как боль в мышцах расходится по всему телу. — Звезды красивые.       Аккерман хмыкнул:        — Такая ты еще сопля, — но не смотря на неласковое замечание, он вправду сел возле, подняв голову к небу.       Ходелин улыбнулась, поднялась на руках, все еще не имея сил на большее.       Всмотрелась в морщинистое лицо капитана в сотый раз, не понимая, на кого же он похож. Похож же — непременно похож! Есть в нем нечто родное, с другой стороны вовсе чуждое.        — Ладно, сегодня ты была не настолько плоха, — сказал. — По крайней мере смогла выбить оружие из рук.        — Если бы ты убрал кучу перерывов, я стала бы лучше намного скорее!        — Во-первых, воробей, у меня тоже есть жизнь, а во-вторых ты так скорее сдохнешь, чем поднимешься. Сейчас уже полумертвая.       Девушка поджала губы:        — Ну и ладно. Больно хотелось, — повела плечом. — Мне сегодня такой странный сон снился.        — Я уже не удивляюсь. Меньше пить надо.        — Эй! Я не пью! После того случая в баре не пью! Полтора года назад было, а ты все донимаешь!        — Ладно-ладно, не кричи.        — Ну, вообщем, — она прикрыла глаза и нахмурилась, стараясь в голове припомнить все-все, что только могла. — Началось все в принципе вполне обычно: темнота, насекомые, титаны. А потом…огромное поле с розами, представляешь? И прямо много! Святая Сина, сколько же с них можно денег поиметь! — сложила руки в замок напротив груди, тот же получив подзатыльник от Кенни. — Ладно, — приоткрыла левый глаз. — Без шуток. Стою я посреди поля, думаю: «вот он, рай! остановка сердца во сне!», — а потом вижу женщину, — Ходель прищурилась, посмотрев на Кенни. — Стоит такая, знаешь, ко мне спиной. Волосы темные заплетены в косу. Поворачивает лицо и как закричит о том, что я ее дочь! Я аж с кровати свалилась! — после этого голос стал тише и перешел на второй план для Кенни. — Я, да, спрашивала у Гитель, к чем такое снится, да и по картам гадала, но…       Капитан смотрел на подчиненную и вместо солдата увидел в ней ребенка. Пятнадцатилетняя, кажется, не должна таковой являться. В этом возрасте приходят новобранцы, и пусть они «ужасно тупые», в них есть понимание того, каким будет дальнейшая жизнь. Эти ребята строят глупые планы, метят в высшие органы или распинаются о будущей свадьбе, а Ходель… Совсем о таком не думает. Наверное, поэтому она все еще подле него.       Кажется, выкинь ее из полиции, она, подобно птице, найдет другое место и продолжит бессмысленное существование ради своих забав. Ее не приучили думать о других: нахальная и эгоистичная девчонка, до старости, наверное, останется маленькой шавкой, так и не став чем-то большим по характеру.       Это нервировало. Ходель переняла лицо Аккерманов, нежели своей недальновидной мамаши, но их характер не взяла. Все потомки клана знали, чего хотят, или понимали свою обязанность, а девчонка довольствуется абстрактной мыслью о счастье.        — Насколько знаю, твоя мать была блондинкой.        — Чего? — резко прервала монолог. — Откуда?        — Свечку не держал, не ручаюсь, — он стал подниматься, но Ходелин схватилась за его брюки.        — Расскажи еще!        — Уже поздно. Иди в корпус. Завтра без опозданий.        — «Вот черт! Зачем было говорить про блондинку тогда?»       После это тренировки Ходель еще ни раз услышит «умерла», валяясь на твердой земле, сипло вздохнет ледяной воздух и потянет руку в бесформенному небу: существование кажется нереальным. Будто не она живет, а кто-то за нее. Зритель — не более.       Галлюцинации все сложнее отличить от реальности. Но это не самое, не самое конечно страшное — разве страшно то, когда за тобой ходят длинные черные тени, но боятся приблизиться?       Незаживающие раны доставляли больше неудобств. Вечные синяки, загорающиеся на руках и ногах, становились желтыми со временем, нервируя Ходелин (хотя после такой жизни кожа наверняка должна была стать «толстой»!). С каждым месяцем ей все больше хочется казаться красивой: девушка даже купила косметику, хотя и отнекивалась, если Гитель замечала тушь на ресницах. Думалось, будто Ходель для такого не создана, она же неказистая девчонка с синяками под глазами и ломкими волосами!       А волосы, кстати, выпрямились. Стали послушными, чего Ходель никак не ждала, и даже подумала — больна! Локоны спокойно ложились так, как хотелось, а кудри получались ровненькие. К тому же ушла костлявость: не зря Кенни заставлял подопечную ходить в столовую без пропусков. Ходелин выглядела вполне себе девушкой, к чему не могла привыкнуть, и не умела этим пользоваться.       Помада, тон, угольные ресницы — все потом, позже, через годик, а пока удушающие тренировки и горечь на языке. Правда о матери тоже потом, кстати.

Настоящее время.

      Ходель вовсе не хотели отпускать. Олимпиада, вжившись в роль гостеприимной женщины, все пыталась девушку оставить на подольше. Ходелин на это загадочно улыбалась и обещалась прийти снова — чем-то зацепила ее семья Вайсбритов. Излишней простотой и душевностью, не иначе. Такие среднестатистические, что подле них не думаешь о проблемах, а наслаждаешься моментом. Как родную, ее успели отругать за прогулку под ливнем, чему девушка дивилась. Кому какая разница, где она ходит и как себя чувствует? Давно не слышала подобных слов.        — И все же, перерабатывать нельзя, — задумался Юрген, не опуская диалога.        — Если работать на зарплату, вполне, — согласилась Ходелин.        — Но кто будет восстанавливать общество?! — не унимался Оскар.        — А кабы ты таким занимался бы? — Липа скрыла улыбку за ладонью.       Перед Ходель открыли дверь кареты. Девушка поставила ногу на ступеньку, но, задумавшись, спустила на землю вновь:        — Спасибо? — произнесла удивленно, точно не благодарит.        — Чувствую, не в последний раз благодаришь, — Оскар прикрыл глаза, уголок губ приподнялся, так и не став ухмылкой.       Аккерман хмыкнула:        — Радуйся, пока можешь. — и под смех его родителей, закрыла дверь.       Впереди ее ждал очередной непримечательный день в отряде, отяжелевший, как ветки под снегом, из-за мальчика-титана. «Противопехотный» отряд в неполном составе сидел в гостиной, многие лица выражали скуку. Особенно Траут, привычно-ровная, вытянутая. Если Ходелин ее описывала, от чего-то называла квадратной — возможно, из-за острых плеч. Сама она, кстати, лежала на диване, положив голову на колени Карвен, и рассматривала сегодняшнюю газету. Все пестрило Эреном Йегером и не вызывало и капли доверия к изданию, лишь жалость к мальчику-титану, чье имя знают все стены.        — И зачем Вы ходите? — прозвучал строгий голос Траут.        — Как в жопу ужаленный, — добавила Ходель отстраненно.       Карвен шикнула на нее.       Девушек связывала взаимная неприязнь: разные, они не могли найти общий язык и терпели друг друга во благо общему делу, но отчего то часто оказывались вместе, пока выполняли «гражданские» дела. Август, их товарищ, однажды пошутил о том, что они, как сестры, грызутся, но все равно любят друг друга. (ему прилетело в двукратном объеме).       Кенни остановился посреди комнаты, вглядываясь в пыльный угол напротив. Некоторые его товарищи тоже так сделали, но ничего интереснее завядшего цветка не нашли.        — Тебя так шокировал ребенок-титан? — Ходелин встала и потянулась, словно до того спала несколько часов. На деле же ходил сонной мухой, ведь сразу по приезду в корпус встретила Августа, а после - Траут. Спокойно уснуть не удалось.        — Я ближе к исполнении мечты, — ответил коротко.        — Будет суд, — бросила Карвен неосторожно. — Йегера должна передать полиции. А если нет?        — Если Доук сглупит - мальчик ляжет на плечи жандармерии, — отозвался Август. — Нам, как и всегда, нужно просто ждать приказ.       Ходелин оглядела комнату, солдат, расплавившихся под солнцем, и захлопала глазами часто-часто, будто выпрашивая игрушку:        — Хочу посмотреть! Хочу!        — Зачем? — Кенни положил руки в карманы.        — «На отца посмотреть - не на этого же», — добавила про себя, откинувшись на спинку дивана и задрав подбородок. — Хочу.        — Вот дура, — на выдохе произнес Аккерман. — Нечего тебе там делать.       Кенни не собирался останавливать эту девчонку: ее в принципе возможно только задержать. Иначе — ударь по голове, ведь отказаться от задуманного для нее сродни смерти. «Как это? Она и делать то, что запретили?». На зло совершит — даже если не хочет. Но к его радости, их позиция на жизнь вполне похожа. Скорее от того, что Ходель переняла черты «дорогого дедушки», чем потому, что дошла до нее своей головой.       Ходелин сверкнула глазами и снова улеглась на диван. «Хорошо», — подумала. — «А я все равно пойду», — подтвердила мысли Кенни.       А тот сел за стол, кинул на него федору, и, кажется, наконец расслабился. Больше в комнате делать было нечего, разве что доставать карты, но Ходелин играть не хотела.       Девушка посмотрела на Карвен, та на нее. Поняли друг друга и встали, разбежавшись по своим делам.       Ходель, игнорируя суету в корпусе, дошла до спальни. Одно счастье: люди с нее переключились на разумного титана, и никого боле не волновало высокое звание семнадцатилетней. В таком случае, можно и отомстить некоторым, (но это так, мысли вслух).       Девушка вошла в комнату и упала на кровать. Ноги ныли, а руки ослабели. Левая безвольно повисла с кровати. Показалось от чего-то, что из темноты сейчас выползет невозможное чудовище, и девушка подняла ее. Взгляд упал на окно. Зацепился за цветы, одиноко лежащие на подоконнике. Не в вазе, даже не связанные лентой. Просто десяток роз, уже увядших от солнца.        — «Вот и надо было Оскару мне их дарить!», — зажмурилась, а затем снова раскрыла глаза.       Букет не пропал, продолжая сильнее выделяться своей краснотой на фоне серой комнаты. Розы — не ее цветы. Благородные, дорогие, предназначающиеся дворянкам. Хорошо выглядят под балконами усадеб. Еще недавно в моду ввели их сушить, делая композиции из неживых бутонов. Ходелин считала это недалеким, но не перечила. Все таки не ее дело, не высшее, думать о таких незначительных вещах, как цветы в вазах. Ходель пахнет сигаретами и порохом, а не духами. Оставьте. У нее от девушки одна внешность, остальное — чуждое. И не подумать, что такое могло получиться у Леи (прекрасного солнца, вобравшего в себя жизнь болеющей матери, и от того став в два раза чудеснее).