Ходель не носит юбки

Недавно.

      Настроение было плохое, и в горле образовался неприятный комок, как от, плохо проглоченной, таблетки. Ходель раскладывала карты на столе, аккуратно, избегая капель коньяка и сигаретного пепла. Следила за ними широко-открытыми глазами, точно не своими руками управляла. А карты красивые, с резными черными узорами на рубашке. Вальты и дамы были схожи с церковными изображениями (богохульство!), как фрески, трехцветные, имеющие в себе немного, даже мало, деталей.       Девушка шмыгнула носом, разглядывая ряд из червовых мастей. Вытащила все, хотя перемешивала колоду тщательно, так, как учила Гитель. Достала последнюю, пятую, и хлопнула ею сверху. Туз червей.        — «Да как же..?», — поджала губы перепугано и выпрямилась.       Странно, наверное, верить в гадания и фазы луны, но Ходелин относилась к тому ответственно, чересчур. Не гадала на смерть, боясь поменять судьбу. Не гадала на любовь, чтобы не спугнуть. Но на будущее — да.        — Опять херней страдаешь? — Кенни вошел в комнату и упал на диван, раскинув руки по обе стороны, на спинку.       Девушка, сидящая напротив, недоверчиво покосилась на Аккермана, точно видела вместо него черную тучу (грозовая или нет?):        — Черви, капитан, — подняла главную карту, выпрямив руку, и показала ему. — Означает, что желание не правдиво.        — Твои бредни меня не впечатляют.       Лейтенант, привыкшая к такой реакции, с омерзением закатила глаза, а потом, внезапно-серьезная, стала немой. Не говорила, хотя смотрела осознанно, все старалась увидеть в Кенни нечто. А он, не обращая внимания, читал вчерашнюю газету. Будто не было у него других дел. Этим он еще сильнее разозлил девушку, ведь неужели только она одна переживает?        — Кенни, ты правда так хочешь продолжать? Ну, в смысле, я про мальчика-титана и…        — Это мой смысл жизни, — Аккерман тряхнул газетой, и ее верхушка выгнулась назад с приятным хрустом. — Я же не лезу в твою жизнь?       Ходель тихонько, в стыде, кивнула:        — И все-таки, я волнуюсь.        — Почему? У нас явное преимущество. Даже не думал, что ты способна произнести такую глупость, — хмыкнул.        — За тебя волнуюсь, — сжала руку в кулак за спиной.        — Брось.        — Не могу! А если с тобой что случится? — следующие ее слова содержали некоторый сарказм. — Дорогой дедушка, как я без тебя буду?        — Завязывай с этими разговорами, — мужчина отложил листы и показался до безумия далеким и таким грубым, обозленным, разочарованным, что Ходель отодвинулась назад и сгорбила плечи. — Твои шутки переходят грань — я тебе не родственник.       Ходелин встрепенулась, как воробей под дождем, вскочив с места:        — Не решай, как мне к тебе относиться! — крикнула она обиженно и вылетела за дверь.       Быстрые шаги эхом отдавались в голове и давили на бушующие мысли, сдерживая их лучше веревки. Все вокруг стало таким мерзким, таким неправильным и желтоватым, болезненным. Да как могли отвергнуть ее слова — да как могли столь мерзко поступить?!        — «А у меня даже времени на обиду нет!», — заметила с сочувствием, уже выходя из корпуса.       Солнце припекало голову, но ветер спасал от духоты и головокружений. Девушка остановилась посреди улицы, посмотрела направо, потом налево, приметила, что в выходной у здания было вовсе тихо, даже безмятежно. После этого буднично закурила, успокаивая себя и трясущиеся руки, трудно держащие маленькую сигарету. Помада снова отпечаталась на ней, но Ходель этого не замечала, как и не заметила парня за спиной.       Оскар подошел позади уже по привычке и, проведя по плечу Аккерман рукой, поцеловал ту в макушку.       Ходель не двинулась, потому разговор начал юноша:        — Чем ты огорчена на этот раз? — он вышел вперед и наклонил голову чуть в сторону.        — Твоим появлением на этот свет, — нахмурилась Аккерман, скрестив руки. В груди появилось волнение уже другое, более приятное, и покалывающее. Все еще с наигранно-отстраненным видом девушка проследила за действиями Вайсбрита. А тот, загадочно улыбаясь, достал из внутреннего кармана пиджака продолговатую коробочку и отдал ей с некой гордостью.       Ходель, как перепуганный ребенок, смотрела на Оскара всегда искоса. Будто снимала с головы покрывало, но оставалась им укрытая. Ей нравились его действия: всегда неспешные, такие плавные, как вода после шторма — взбудораженная, но бесстрастная. Девушка могла часами, подолгу, слушать его чтение. Грубый, невысокий голос приобретал новые мотивы, и Аккерман позволяла себе забыться, представляя в голове фрагменты рассказа, положив голову на плечо юноши. Следила за тем, как листы переворачиваются, слышала их треск и замечала, спадающую на буквы, тень от высохшего букета на подоконнике. Но когда Оскар ставил мысленную точку, и голос его подскакивал вверх, вместо привычной ровности, горло сводило от слез. Это сейчас он здесь, это сейчас он читает, а потом непременно, как все остальные, поглядит на девушку исподлобья и произнесет: «Я наконец понял, какая ты на самом деле». Разлюбит и обидит.       Осторожным зверьком, только бы не спугнуть это счастье, никак ей не предназначающееся, девушка наивно лгала: «Ты, Оскар, для меня и бронзового не стоишь». При том «цена» парня росла с каждой секундой.       Ходель открыла крышку и, сдерживая улыбку, произнесла:        — Сегодня я, знаешь ли, вовремя, — провела пальцем по стеклу циферблата.       Подарком оказались часы. Аккуратные такие, узенькие, но темные. Как и она сама — красивая, но не для всех.       И пока Вайсбрит помогал их застегнуть, состоялся диалог.        — Ты обдумала?        — Очередной бесполезный совет? — шикнула на него.        — И все-таки, попомнишь мои слова, если капитан Леви потом станет тебя сторониться.        — Сторониться? Оскар, я делала вещи и похуже при нем.        — Я понимаю, что тебе сложно это осознать, но постарайся: когда на тебя кидаются с пистолетом, вряд ли ты доверишься этому человеку позже.!        — Глупости, он же знает, что я на его стороне, — отвернула лицо.        — Ты буквально работаешь на Кенни.        — Вот не надо только про него. Знаешь, он не такой и плохой, и вообще, — поджала губы. — Хватит меня учить.        — Ладно. Но ты хотя бы уверенна в записке? В том, что он действительно помнит?        — Обязан, — застежка наконец щелкнула, и после этого разговор ушел в другую сторону.

Около пятнадцати минут назад.

      Ходель оглядела ноги, некрасивые ботинки на них: коричневатые, пусть и лаковые, но с толстыми, как червяки, шнурками.        — Хватит прихорашиваться, — Траут на секунду оторвалась от окна, в которое смотрела последние пол часа и ждала сигнала.        — Хочу и прихорашиваюсь, — Ходелин поправила резинку позади волос, сцепляющую их ровно так, чтобы лицо оставалось открытым, но кудри смотрелись органично.       Девушка расправила плечи, встряхнула рукой, и остановила взгляд на гильзах, столь удобно закрепленных на ногах. Как раз: перезарядил и убил.       Убил.       Подмечать не хотелось, но Ходель даже нравилось осознание, что она наконец имеет над кем-то силу. Она решает, когда человек умрет. Один удар, одна пуля, одно ранение и видишь закатанные, стеклянные глаза, теряющие силу, наблюдаешь за обмякшим телом, падающим на пол.       Невозможная эйфория, последний вздох перед тем, как задержать дыхание, справляясь с эмоциями, оборачивается обычно трагедией.       Подобно наркотику, убийства разрушают мозг. Тот солдат его лишился, распластавшись у стены. А ты, живой, даже слишком, продолжаешь идти и знать — в черепе одна каша.       И это создал ты сам, выедая органы совестью, буквально уничтожая тело, только бы справиться с навязчивой мыслью: «Я тут, а он…где? Что после смерти? Почему я вообще могла в него стрелять?»       Не можешь нормально есть, втыкаешь вилку в окорок, как нож в живот, и не сводишь взгляда, прокручивая то самое убийство. Эти глаза, эту падающую на пол безвольную тушу, эйфорию.       Кажешься себе мерзким, хуже тухлых овощей, животным. Бешеной собакой, вгрызающейся в людские ноги поздно ночью. Рычащей и с пеной у рта.        — Это не человек - это цель, — голос Кенни был необычно-приглушенным. Он говорил с сигаретой в зубах, но, кажется, забыл ее поджечь. — Если тебе так проще. Ты солдат и тебе дали блядский приказ — убить. Убивай.       Ходель не сводила взгляда с цели, слушая эти наставления. Простые три круга, как и всегда, к тому же со старыми черными дырками от пуль. Ничего нового и страшного.        — Хорошо, — Ходель прицелилась, но опустила пистолет через пару секунд. — Но почему ты говоришь об этом сейчас?        — Когда надо будет, ты оглохнешь.        — Что?        — Стреляй, время не резиновое.       Хлопок. В самом центре, в маленьком красном кружке, появилась новая дыра.        — Пошли! — объявила Карвен.       Солдаты в один миг посерьезнели, стали страшными и непохожими на себя в жизни. Они спешили, и не жалели газа в баллонах. Это — их город. Полицейские чувствовали себя свободно и развязано.       В отличии от разведчиков, загнанных в угол, противопехотный отряд знал каждый закоулок, всякую яму, вмятину, улицу. В том числе Ходель.       Полет ее не завораживал. Девушка на чистом автомате нажимала на рычаги и выпускала гарпун. Лейтенант долго боролась со страхом перед УПМ и была до безумия рада ПУМП: не громоздкому и без лезвий! О, эти клинки — отдельная тема. Но сейчас не о них.       Аккерман пролетела дальше, минуя вывески и вытянутые карнизы с фигурами, оттолкнулась ногой о стену, едва ли не вписавшись в постройку, сделала ненавистный кувырок в воздухе. Внутри все сжалось.       Поодаль заметила человека в зеленом плаще — разведчик. Не разглядывая лица, пустила в его сторону две пули. Цель, не человек. Цель, не человек!       Тело упало вниз, послышался детский, раздирающий душу, крик.       «Надеюсь, не задавило», — посмеялась про себя девушка.       Времени на шутки, вообщем-то, не было.       Кенни так не считал. Совершенно размеренно гонял по городу ее отца, и выглядел счастливее, чем когда-либо. Потому ли, что встретил старого друга? Ходель повернула голову на Траут:        — Капитан веселится. Завидно.        — Не отвлекайся, Ходель.       Карвен оборвала девчонку быстро, не оставив ей и шанса. Тогда Ходель оглядела себя. Заляпалась в крови — и когда? Брезгливо повела плечом вправо, наблюдая за тем, как окровавленная рубашка отлипает от тела. Гадость!       Примерно в этот момент Кенни приземлился на плитку, засыпанный частями поломанного стула, а Леви быстрой птицей вылетел из паба.       Ходель проигнорировала бушующее сердце подалась вперед, за остальными полицейскими, но мимо них, внизу, поворачивая влево, а не право.       Отец еще никто не казался ей столь простым и понятным, как сейчас, на поле боя. Говорить с ним было в тысячу раз тяжелее.       Заметил.       Ходель заулыбалась, чуть ли не переходя на смех — заметил!       Опустилась на крышу, сдерживая трясущиеся руки — заметил!       Качнула головой, все себе не веря. Неужели правда он, правда, с таким лицом, что жутко — кого он увидел? Дочь или монстра? А может, ей показалось?       Девушка разрядила пистолет, на пол свалились патроны.        — «Нельзя стрелять, услышат», — подтвердила.       Бросилась вперед, желая как можно скорее настичь Леви. Было бы хорошо, просто прекрасно, показать все свои способности, — она стала лучше, правда стала, — но могла сказать исключительно пару предложений.       И выбрала не лучшие шутки.        — Какого черта… ты?! — голос отца хрипел и был малоузнаваем.       Зато черты лица те же!        — Папа, не волнуйся, я всего-то тебя убиваю, — ответила она и рассмеялась от собственных слов, ведь прямо сейчас убивала разве что свою карьеру. — Даже не думай сбежать, еще спасибо скажешь, — лейтенант перестала давить и позволила отбросить руку. Лезвие прошлось по пистолету с искрами, стерев с него окрашенные блестящий слой. Девушка поежилась от неприятного звука.        — Ты хоть понимаешь, чем занимаешься сейчас?! — продолжал. — Почему ты работаешь на Кенни?!       Эти вопросы, честно, выбешивали: были объемными, а времени на ответ не достало.        — Поддерживаю статус лучшей? Понимаешь, мне не хватило тестов, и я стала лейтенантом военной полиции, — Ходель вскинула рукой. — Или ты взволнован из-за крови на одежде? Не переживай — она не моя!       Аккерман не был воодушевлен этим ее порывом. Девушка то уловила и нахмурилась в обиде. Было чувство, точно папа искал в ней другого человека, но его, к несчастью, не существовало. Была только лейтенант Ходель Аккерман.        — Кстати, как тебе кудри? Три часа делала - нравятся?        — Ходель, я не ударю тебя, просто дай мне-       После такого Ходелин вытянулась и разозлилась. Не понравились, значит?!        — Я, как видишь, тоже не прострелила тебе голову! А могла, — перебила, сведя брови к переносице, и в тот момент достала из кармана в двое сложенную записку — Хочешь - в зубы возьми, я за эту бумажку головой плачу, — разозленная, хлопнула ею по плечу отца.       А он, наглый, смял ее в руке и сбросил Ходель вниз! Девушка на секунду обиделась, а потом вспомнила предупреждения Оскара. Голос разума — не иначе.       Обидеться стало роскошью: впереди были долгие разговоры с отрядом и отсутствие отдыха. Сразу с работы к Эрвину. И тоже сюрпризом.