Ходель не носит юбки

      Две недели назад (?)

       — О чем ты думаешь? — в стороне послышался мягкий голос.       Ходель повернула голову измученно, сложно. Подле нее, в высокой траве, сидел Оскар. Он был расслаблен, как и всегда, при рисовании. Делал редкие штрихи в блокноте, и тогда девушка отмечала, что парень часто кривит рот или жмурится, будто перенимая эмоции с незаконченного портрета. Его ресницы подрагивают, пока юноша старается не моргать, высматривая изъяны рисунка. Раньше Ходель совсем не замечала этих его повадок, а теперь такие мелочи казались ей милыми и нужными. Вайсбрит без них — совсем не то, чем является.       Время было под вечер, но солнце не спускалось за горизонт, освещая пару. Девушке нравилось садиться справа: получалось как раз, чтобы волосы Оскара подсвечивались. Интересно наблюдать за его работой. Парень не многословен при ней, а Ходелин не такая раздражительная. Кажется, что в минуты подобного спокойствия они оба дают друг другу немного отдыха и время, чтобы подумать о своем.        — В каком смысле? — спросила и вытянула затекшие ноги вперед.       Ветер был слабый и только слегка раскачивал ее длинные, не заплетенные волосы, а вот локоны Оскара беспорядочно подлетали вперед. Ходель хотела предложить парню заколку, но сдержалась: ему слишком шло быть растрепанным, чтобы она портила такое зрелище.        — Иногда ты, — он умолк на секунду, рисуя длинную отрывистую линию. — Словно находишься глубоко в себе. И, знаешь, — поднял руку над листом, примеряясь. — не так, как все. Точно слушаешь кого-то, — карандаш стукнулся о землю. Оскар повернул на девушку голову.        — Слушать себя полезно, попробуй когда-нибудь.        — Я не шучу. Я волнуюсь. О чем ты думаешь? — вторил.        — Ты не поймешь, — вздрогнула Ходель, отворачивая голову.       Эти разговоры ее пугали — зачем людям суть ее проблем? Зачем людям ее проблемы? Да и можно ли назвать проблемой то, что не имеет решения и заведомо появляется, с рождения?       Аккерман сорвала голубоватый цветок, не глядя, себя не чувствуя. Внутри поднимался ураган, а погода на улице оставалась такая славная, хорошая, что девушка чувствовала себя обиженной. Посмотрела на руку, окрасившуюся в цвет стебля. Кровь       В голове промелькнуло воспоминание. Плечи опустились в низ, отяжелевшие, Ходель и сама стала точно ниже, наклонив голову. Темные волосы скрыли ее замешательство.        — Я не стану относиться к тебе хуже, если ты скажешь правду, — его голос не становился серьезным, не менял оттенка, и Ходель немного, совсем чуть-чуть оттаивала. — Мне ли не знать через что ты прошла, кто твои родители, на кого ты работаешь.       Ходель посмотрела вперед, на далекий город. Крона деревьев зашумела, будто передразнивая его и людей там.        — Ты всегда переживаешь одна, — продолжал юноша.       Ходель сжала брошь возле сердца.        — Не даешь другим за тебя волноваться.       Девушка поджала губы, ее взгляд метался и стороны в сторону.        — Что ты не можешь доверить даже родным?       Она втянула воздух сквозь зубы, закрываясь тыльной стороной ладони.        — Умолчать о проблеме - не решить ее.       Внутри заныло от противоречия. Наглое сердце просило очищения, простого человеческого счастья. Разум выл о том, что это не нормально.        — Я их слышу, — подала тихий голос. — Вижу, — продолжала. — Ощущаю. Они, как живые, хотя давно мертвы.       Эти слова дались ей тяжело, и Ходель постаралась сбежать, решилась встать, но Оскар взял ее за руку:        — Голоса?        — Прямо в голове, — она споткнулась о слово и вновь упала на пол, все еще не поворачивая головы на Оскара. Он наверняка зол, страшен, разочарован.        — Тебе страшно? — продолжал он.       Ходель повертела головой, потому что знала, если ответить словами — немедленно расплачется.        — М-мне, — произнесла, дрожа, точно хилый лист на ветру. — Я устала! — крикнула она, и в тот же миг Оскар обнял ее, прижав к себе. — Я не хочу, я не хочу, понимаешь, не хочу их слышать! Я не желаю! Они никогда, черт возьми, не замолкают надолго, я! Они говорят мне, говорят чушь, я их не просила! Это мое наказание и я не знаю, почему это происходит! Это вижу я одна! Одна! Это невыносимо, когда тебе является умерший человек! Смотрит, смотрит, и ждет, пока ты сдохнешь! — она кричала и слезы лились из ее глаз, дикий страх сковал всякие движения и она могла только и думать о том, что он скажет.

— «пожалуйста, не бросай меня, люби люби как любил и не уходи мне так страшно я умру без тебя пожалуйста я сделаю что хочешь я тебя прошу только не исчезай не говори мне не обижай не отталкивай я больше не буду об этом говорить я не буду люби я просто хочу любви пожалуйста»

      Вайсбрит слушал ее и ощущал ее отчаяние, невыносимый страх за себя, который обычно только чувствовал, пока девушка медленно умирала в комнате, усыпанной цветами. Ходель сжимала его рубашку и кричала, кричала, пока слезы бежали по ее щекам, будто выплескивала эмоции за все те года молчания. Она доверилась и испугалась за то, что ее не поймут. Но он..!        — Как они выглядят? Я хочу видеть то же, что и ты, — Оскар отодвинулся и обхватил ее лицо руками. Ходель задержала взгляд на зеленых глазах — Вдвоем не так страшно, правда? — на лице показалась ошеломленная улыбка.       Ходель перестала дышать, утирая слезы, и снова уткнулась ему в плечо. Она хотела благодарить, она хотела обнимать его и повторять о том, какой же он хороший, и что она на все готова, только бы он не уходил..!       Юноша не чувствовал стыда за то, что видит Ходель, сильную и стальную, обычным человеком. Потому что она и есть человек, и все эти угрозы и взгляды — не больше, чем фарс. Она не там, где должна быть, но это ее путь, и Вайсбрит поддержит всякое ее решение, только бы девушка улыбалась. Она такая чудесная с улыбкой, внеземная, как с лучшего портрета. Ее хочется рисовать, ею хочется жить.       Оскар желает, чтобы Ходель сделалась только его.       Девушка успокоилась с трудом, подобно маленькому ребенку после истерики, все глотала ртом воздух и терла глаза, безжалостно размазывая тушь по лицу. И эти темные пятна осталась на всем, что могла затронуть косметика: ее щеках, его рубашке, рукавах и ладонях. Аккерман сидела совсем близко к юноше и покрасневшими глазами следила за появляющимся рисунком:        — Волосы во внутрь, — подсказала, указывая на лист, и всхлипнула.       Оскар стер карандаш и сделал несколько черт заново.        — Девочка похожа на лису, — понял вдруг.        — Она и была лисой. Проныра, хитрюга. Ребенок, которые не знал отказа и брал свое, — пояснила. — Ей было тринадцать, когда она умерла.        — Почему? — вопрос был задан мельком.        — Я ее убила.        — Ты была ребенком, ты не могла ее убить, — отвлекся Оскар.        — Стулом приложила. Когда она разбила мою куклу. Не отвлекайся, рисуй, — запретила она. — Раньше я очень боялась это вспоминать. Но после работы на Кенни, — уголок губ пополз вверх. — И все-таки, я не хотела ее смерти.        — Голоса?        — Да, — короткий ответ.       Ходелин увела взгляд в сторону, стараясь не привлечь лишнего внимания. Ах, она наверняка сейчас вся красная и не только от слез. Какой позор, ужасное недоразумение — предстать перед ним такой.       Ведь если Оскар получит то, чего желает, неминуемо охладеет. Его никак нельзя любить. Она это понимала и продолжала щипать себя за ноги, только бы избавиться от чувств.       Вайсбрит прекрасен. Аккерман недостаточно хороша для того, чтобы его собою занять.

***

      Комната не была плоха и казалась даже хорошей или того лучше, но Эрвина душили желтые, болезненные оттенки. Нет-нет, а попадутся. Смотришь на бежевую стену и видишь на ней желтоватую рамку с пейзажем (пшеничное поле!). Потом переводишь взгляд на красную тумбу, а на ней предательские, вялые нарциссы.       От такой шутки Смит не улыбался. Что ж, он идет ва-банк с планом по свержению правительства, и этот огонек в груди, обжигающий темные органы — его награда. В этой войне обязательно погибнет одна из сторон: мирное соглашение невозможно, как летний снег       И если разведка проиграет, первым в расход пойдет командор. Но фантомная петля на шее не думала затягиваться.       В целом настроение создавалось интересное, как перед началом грандиозного представления. Был он пару раз в главном театре за Синой, в этом гигантском зале с множеством кресел и высокой сценой. Всякий человек подле него не мог усидеть на месте, возился, жужжал, как муха, пойманная за ногу. А другие, делая наплевательское, игнорирующее лицо, изредка стучали каблуками о пол.       И все это вмиг прекращалось, резко, за секунду, стоило тяжелому занавесу приоткрыться, показав ослепляющий свет.       В момент, пока Смит пребывал глубоко в себе и пока не думал выбираться из чащи мыслей, за дверью послышалось копошение. Тихие голоса, точно мышиное пищание над потолком. (Тот самый свет?). Один, знакомый, тихий и грубый — полицейского, приставленного к Эрвину. Мужчина нечто отрицал, отнекивался, судорожно искал возможность отказать. Наверняка отмахивался. Реплики арестованному было почти что и не слышно. Второй голос был девичий. Легкий, звонкий, но не мягкий. Высокий очень, правда, не без военной резкости.       В итоге шаги стали отдаляться от комнаты. А чьи?       Ключ провернулся в двери.       Смит повернул в ту сторону лицо. Полуночный гость — кто?       Гостья — не гость. Никак иначе не назовешь, ибо выглядела излишне расслабленно, будто заскочила домой после трудного рабочего дня. Вошла, не посмотрела на Эрвина нарочно. Пока она не закрыла дверь вновь, Эрвин видел только неаккуратные, уже распавшиеся, кудри, скрывающие герб с единорогом, и сапоги, гармошкой опущенные ниже.       Девушка положила ладонь с ключом в карман плаща и обернулась:        — Сюрприз, дядя.       На лице засверкала улыбка, но сама девчушка выглядела неживой и томленной. Даже сильный макияж поблек, как бы устав вместе с ней.       На Эрвина волной накатила горячая вода, он встал резко, в изумлении, все придерживаясь левой, и единственной, рукой за стол. Будто думал — оттолкнуться ею или нет. Остаться на месте или пойти вперед. А к кому? К ней? От нее? Уголки губ загадочно поползли вверх.       Ходель, уловив настроение Смита, возразила:        — Только не делай вид, что ставил на меня огромное состояние, — девушка, вместо него, сделала несколько шагов вперед, не вынимая рук из карманов.       Оглядела мужчину оценивающе, нижняя губа дернулась, как у малышей до плача. Она повела плечом, думая сгорбиться, но, как стальная, не шелохнулась:        — Я же говорила быть осторожным, — прошипела.       Смит сначала подумал про нынешнее свое положение заключенного, и вообщем-то, о таком можно было не переживать: план имеется, но она продолжила.        — Безрукий, а сражается — наверняка, — голос не дрогнул, а только окреп. И этим видом, едва приподнятой головой, тяжелыми ногами, недвижимыми, стала схожа с отцом. И сама того не поняла. — Вот же блядство, а если бы умер?        — В детстве ты была не такой прямолинейной, — хмыкнул Эрвин. Он едва ли совладал с мыслью о том, что его гипотеза оправдалась. Ходель в полиции.       Аккерман вскинула рукой:        — Колкости я приберегу для дорогого папы, ты не против? — а потом, провела по порушенным локонам рукой, еще более их трепля, и уставилась на дядю своими пронзительными глазами.       С годами ее взгляд, вопреки ожиданиям Леви, не мерк, а только разгорался. И вся она, потерянная и будто удивленная, сейчас облизывала губы, смывая остатки помады, а следом внезапно произнесла:        — Ты рад мне? Тому, что увидел меня, а не мою форму.       Одно простое «да» — без пояснений и Ходель тут же бросилась в его объятия, потому что скучала сильно, так сильно, что неоднократно во снах видела себя, маленькую, с косами, его, тогда совершенно-высокого, и отца с внешней холодностью и внутренней теплотой. Вцепилась в рукав рубашки, замерла, осмысляя содеянное. Реальность момента не ощущалась:        — Больно было потерять руку?        — Я уже не помню. В сражении.        — Неужто титан откусил?        — Какой умный ребенок, — провел по ее волосам рукой. Жестким из-за укладочного средства, но давно не колким. — Ты достигла своей цели?        — К твоему сожалению, да, — девушка резко выдохнула и отстранилась. — Я вполне могу назвать себя лучшей, знаешь, дядя, я теперь получше всяких людишек буду, — на лицо нашел азарт и гордость. — Я теперь, знаешь ли, лейтенант, и не абы у кого, — увела взгляд. — Как дяде, как родному, рассказываю, по секрету, — недолгая пауза. — Угадай, кто украл Эрена Йегера?       Они молчали. Смотрели друг другу в глаза, стараясь, наверное, прочесть чужие мысли. И были схожи, предательски, по-родному одинаковы. Ходель переняла некоторые черты Эрвина, взяв его за пример в детском возрасте, и теперь мужчина не был тому рад. Аккерман перевернула его характер и вместо того, чтобы добиваться — игралась. Как кошка с клубком ниток. Путалась, кусала, рвала, перекатывала и забрасывала под пыльную кровать. Бесцельно, не выясняя у противника информацию.        — Конечно не я, глупый. Повозку вела Агнет. Садись, Эрвин, будем разговаривать, — Ходелин сделала шаг назад и, отодвинув стул, села. Смит, принимая условия, напротив. — Я сильно рискую, находясь тут. Понимаешь? Капитан не знает. Никто, вообще никто, не знает. И ты мог бы это как-нибудь выдать, но, — отвела взгляд. — все равно будешь неминуемо повешен, поэтому… Я хочу чутка вам помочь.        — Выдать? Ты берешь меня за тех бандитов с улиц, ищущих быстрой мести?        — Да, сглупила, — согласилась, пожав плечами. — Дядя у меня умный — я отвыкла с такими разговаривать. Ты и в детстве поучал, и сейчас. Шахмат не хватает для излишнего пафоса. И водки.       Смит приподнял одну бровь, не поняв.       Девушка дополнила:        — Это уже мне, — улыбнулась едва, припомнив что-то старое и далеко ушедшее. — Была бы на годик младше, попросила бы похвалы. За то, что такая умница и подпортила людям жизни. Я ведь, дядя, убила твоего человека, — девушка потянулась за сигаретами но дернулась, и остановилась. Точно слушала кого-то, хотя все молчали. — Как полицейская, я собою горда. Как Ходель… Как Ходель, знаешь, а нет, наверное, уже «той Ходель», — подняла глаза на Эрвина. — Спасибо, что слушаешь, кстати. Знаешь, Эрвин, я давно хотела у тебя спросить.        — Что?       Мужчина в этот момент старался осознать, какую помощь должен принять от нее. Потому что она, кажется, не имела к командору великих вопросов. Жаловалась, точно не говорила десять лет, прибывая в гонениях или смуте, улыбалась не к месту, а затем строила такое лицо, что в пору расплакаться.        — Что ты имел ввиду, когда назвал меня «хорошей»?       Он не переспросил, только улыбнулся вымученно, закрыв лицо руками. О, теперь он узнавал ее — маленькую, грустную, ищущую внимания и счастья. Но почему сейчас, в разгар революции, зная о надвигающейся смерти, изменении общества, Ходель говорит о прошлом? Не лейтенант с командором. Ребенок с дядей.        — Я пришла к тебе, прослушав несколько часов поебени о титанах, улыбалась там, хвалилась платьями. А ты сказал, что я хорошая, потому что существую. Хорошенькая? Красивая?        — Тогда ты правда была хорошим и добрым ребенком, Ходель. Просто человеком, который достоин того, чего ты искала, по факту рождения, — он ткнул пальцем в стол, как бы ставя точку.       Аккерман выслушала это, протянула недолгое «М-м-м» и прокатила голову по плечам:        — Ты был прав. Я не стала счастливой, когда стала лучшей. Я в блядском болоте. Оскар сказал, что осознать проблему — это решить ее наполовину, — Ходель украдкой оглядела Смита. — Ты в курсе, что я прямо сейчас ослушиваюсь дорогого дедушку? Не хуже тебя, честное слово, пусть и скупой, — насупилась.        — Раньше ты не питала интереса к деятельности разведчиков. Что поменялось?       Этот его вопрос загнал девушку в тупик: ничего, вообщем-то, совершенная глупость. Чувство того, что Ходелин осталась где-то далеко, маленькая, и потерялась. Выбрала не ту тропу, теперь возвращаясь назад по хлебным, не съеденным, крошкам. А лес тот темный, хвойный, иглами цепляющий одежду, ветками ударяющий конечности. Мерзко, промозгло, темно.        — Ходель? — позвал снова, коснувшись ее плеча.       Аккерман вздрогнула и повертела головой:        — Не думай о том, что я, как тупая шавка, хочу вгрызться вам в ноги, — прозвучало угрозой. — Я, может, не вызываю доверия, но держу свое слово. А иначе бы меня сюда, к тебе, не пустили, — подняла глаза на Эрвина. — Скажу, где Йегер.        — Тебе нужно расположение отряда, — сразу догадался Смит. — Почему не передала, пока «убивала моего человека»?        — Военным шифром или стихами? Кто знает, в чьи руки попала бы информация. Эрвин, мы все понимаем, разве нет? К чему этот расспрос?        — Хочу удостовериться в том, что ты понимаешь, чем занимаешься.       Ходель пожала плечами:        — Валяй. Еще вопросы?        — Есть один, — он умолк, не оценив ее тона. — Что потом, Ходель, после того, как ты сдашь своих товарищей?        — Их смерть, — быстро ответила девушка. — Моя, возможно. Не приносите на мою могилу цветов — этим займется Оскар, — она усмехнулась своей же шутке. — Я бы поболтала с тобой подольше, но найдем для этого лучшее время. Тебя скоро заберут, знал?        — Предполагал.        — Удачи на допросе, — девушка вышла из-за стола, со скрипом отодвинув стул.       Ее тихие шаги, уставшие, были медленными и расслабленными. Остановилась, взявшись за ключ:        — Не помри, пожалуйста, — добавила.       Смит, поменяв мнение, выдал:        — Человека ищи возле рынка.       Ходелин обернулась и метнулась к столу вновь:        — Ты самый лучший дядя на свете, знал?