Ходель не носит юбки

      Тлели искры, растворяясь в непривычно-холодном воздухе для трех часов дня. Казалось, что скоро грянет дождь, затопив лесные улочки, вынеся вперед грязь и еловые иголки. Словно через путанные мысли, разведчики начнут пробираться вперед, цепляться за ветви, подобные чудовищным лапам с оборванными пожелтевшими листьями.       Ходель видела в этом воспоминания о теплой прошлогодней весне и несколько жестоко наслаждалась тоскливой атмосферой, будто злодей из второсортного романа. Нарочно хваталась за ветки, обрывала цветы на диких яблонях, кидала брезгливые взгляды на крохотных коричневых пташек. Воробьи не в ее вкусе. Разве сходна она с белогрудой птицей, как грязью, покрывшей крылья темными перьями? Не довольна пугливой, унизительной ролью.       Но подле был отец, и девушка старалась смотреть в его сторону. Чтобы не щурится от прохладного солнца, не поджимать плеч от ветра. Они шли вовсе рядом и по большей части молчали, боясь самих себя. И только, когда дорога становилась непроходимой, нужно было разделяться по тропам, Ходель позволяла начать: «Дорогой папа, а что тебе рассказать?»       Он замечал ее улыбку, и не мог свыкнуться с тем, как дочь выглядит. Капитан привык к ребенку, к маленькой девочке, во многом робкой, но смелой особе, с ломкими волосами и пухлым лицом. Теперь перед ним явилась иная Ходелин, нет, именно Лейтенант Ходель Аккерман. Она научилась пользоваться словами и приобрела то, чего ей столь не хватало в детстве — раздражающий навык ожидания. Ходелин лезла с кулаками на всякого, кто смотрел на девочку сверху вниз, билась в истерике из-за промахов и проявляла видное пренебрежение всем, что ей не нравилось. До него доходили докладные воспитателей и учителей, и Леви не думал, понимает ли это дочь.       Ходель была другой. Набралась повадок у «Высшего общества», со всеми глупыми взмахами руки, театральными вздохами и ловкими взглядами. В то же время, не было в ней и капли их очарования. Она пользовалась той же косметикой, что дворянки, но выходило у нее много и остро. Ходель показывалась опасной, как роза с шипами, это в некотором роде расстраивало Леви.       И смутно он видел в ней забытое прошлое, старые привычки, и подмечал высокий, обычно не присущий подросткам, голос.       «Расскажи, как докатилась до отряда Кенни», — отвечал он, вопрошая о наиболее волнующем.       Ходель, чувствуя шествие времени, негодовала: мог спросить что-то интересней. Но все-таки, положа руку на сердце, медленно, но не вдумчиво, рассказывала: «Мы с дедом знакомы долгие три года, когда я была ниже, а он выше, старик. Растет к земле», — после смеялась. — «Но ты не думай, что я его ненавижу. Все таки он иного что сделал для меня», — нагибалась, проходя под хвоей, не желая задевать густую паутину, вплетенную меж зелени. — «Он предложил мне хорошую идею, а я не видела другого выхода. Да и, капитан, представляешь, Кенни не врал мне. Я знала с самого начала, что он не благотворитель, что использует меня», — на пару секунд замирала, вновь щерилась, будто зрение село, и продолжала, не обращая внимания на реакцию Аккермана. А он выглядел безучастным в своем расстройстве. — «И благодаря ему я теперь стреляю. Очень хорошо, лучшая, самая лучшая!», — на лице вновь сверкала улыбка. Девушка чувствовала стыд за манерность, но не могла в этом признаться. — «Взаправду, не представляю, почему я. Потому что ты - это ты, наверное. Великий воин, все дела. Но по моему, такое не передается по наследству. У Кенни есть мечта, а я, наверное, хорошее оружие для этого. Но, на самом деле», — она вдруг поникла, слушая себя, внутренний голос (голоса!), причитания совести. — «Прямо сейчас загоняю его в ловушку, разговаривая тут с вами. Раздели со мной эту ответственность. А то аж жутко!» — дернулась, сменив настроение быстро. — «К тому же, он, знаешь ли, мало что готов рассказать про себя и про прошлое, в котором, да, в нем именно ответ. Я, честно, надеялась, что ты будешь лучшим рассказчиком», — в этот раз лицо ее серьезнело, и Ходель смотрела на отца пронзительно.       Аккерман ненадолго прикрывал глаза, те щипали, просили отдыха. Было не до него и будет еще долго. Теперь разведчики знают, где находится (точнее, будет находится) Эрен, но они все еще вне закона и без информации о Эрвине.        — Расскажу, если знаю, — коротко согласился.       И дочь проговорила тише:        — Я ведь нашла имя матери, — та ее фраза уколола Аккермана, но он, ведь не юнец, ничего большего не получил. Его прореха. Нельзя было молчать, нужно было говорить с Ходель, ведь теперь, ей, взрослой, уже и не особо то нужно.       Дальше девушка не продолжала, будто специально, оборвав разговор на самом интересном.       Возобновила уже на привале, зная, что осталось ей не больше полутора часа подле Леви. Часы показывали почти четыре вечера. Отряд вновь занялся костром и готовкой, а Аккерман, издали глядящий на них, разместился на бревне. Он по пятому кругу осматривал карту, что отдала Ходель, и анализировал местность.       Лейтенант сидела возле сто четвертого, закинув ногу на ногу. У нее спрашивали, а она, утомленная не ясно чем, отвечала, отворачивая голову от собеседника:        — Если же она Аккерман, какое отношение это имеет ко мне? — речь шла про Микасу. — Я, знаете ли, всякого Смита к Смиту не ровняю, и вам не советую, — смешок. — К тому же, мы совсем не похожи: сравните ее не уложенные волосы и мои легкие кудри или, знаете, ее холодные глаза и мои чудесно-яркие, — захлопала ресницами.       Никого не задела эта фраза, ведь каждый осознал, кем на деле является Ходель. Это - ее манера общения. Она смеется и ждет, когда посмеются над ней, ведь иначе просто не умеет.       Жан бросил на полицейскую недовольный взгляд:        — По ней хотя бы видно возраст. Не знал бы, чья ты дочь, подумал бы, что тебе все тридцать.       Ходель наигранно удивилась:        — По-моему, я кого-то слышала?       Леви со вздохом закрыл лицо рукой. Глупые детские разборки.        — Лейтенант, давайте не будем, — Армин поставил руки перед собой.        — Таким ты напоминаешь мне Оскара, — она достала пачку сигарет. — Будешь?        — П-простите, я не курю.        — И вправду, как Оскар. Он, кстати, передавал вам привет.       Все прислушались.        — Эй, вы правда думаете, что я перескажу его речь? Хватит и того, что он о вас волнуется!        — У него все хорошо? — встревожился Армин.       Ходель смерила мальчишку непонятливым взором:        — Разве он скрывается от правительства?       Вдруг позади появился голос капитана.        — Ходель, подойди.       Отряд со спокойствием вернулся к делу, один Жан продолжал болтать про девушку, но ему не запрещали. Не будь она родственницей капитана, было бы не так интересно.        — Что такое? — она села возле.        — Ты притащилась сюда, чтобы научить курить моих солдат?        — Никак нет, капитан, — забрала волосы за уши. — К тому же, откуда у них деньги на такие дорогие сигареты?        — Что ты уже знаешь о Лее? — был прямолинеен.       Веселое настроение Аккерман ушло, девушка прикрыла глаза, вспоминая:        — Что она падшая дворянка, чей отец насолил королю, но был достаточно умен, чтобы продолжить существовать, пусть и в подземке. Отвратительное, кстати, место. Побывала я там этой весной, такая мерзость. Долго отмывалась.        — Так и было, — он наклонил голову вниз, настраиваясь на рассказ.       Даже если казалось, что Аккерман не любит говорить, это неправда. Он лишь не бросал слов на ветер, либо вовсе их не имел. Он больше слушал: слушал по ночам Ханджи, которая носилась вокруг стола с бумагами, забывая о чае, слушал Эрвина, в очередной раз обсуждающего с Леви события в стенах.        — Мы были детьми, когда встретились. Она показалась мне недалекой на самом деле, потому что какой дурак пойдет по пятам за бандитом? — он сделал паузу, но Ходель не вставила слова. — Лея, — он поднял голову вверх, высматривая солнце. Да, она была им. — любила розы и вечно злилась на то, что шлюхи используют хуевые духи. Говорила, что запах не похож.       Характеристика была отрывистой, но Ходелин старалась дополнить ее в своей голове.        — Ты спокойно говоришь о ней, хотя, в детстве мне казалось, что ты ее ненавидишь, — Ходель наклонилась, опираясь локтями о колени. В голове шумели тихие голоса, задавая девушке странные вопросы. Она старалась игнорировать.        — Я просто был дураком.       Младшая Аккерман заулыбалась:        — Однажды Оскар сказал, что все влюбленные дураки.        — Ты вечно его упоминаешь, кто это?        — Вы с ним виделись. В интернате и на распределении, — повела плечом.        — Сын торговца, — произнес Аккерман.        — Да-а-а! У них пиздецки вычурный дом, с статуями, огромными люстрами, и некрасивым садом, — Ходель не переставала улыбаться, выдавая воспоминания одно за одним. — Его мать, Липа, представь себе, однажды вырядила меня в платье. Вот смех! Я и в платье! Зато отец у него интересный, есть о чем поговорить, — пауза.       Леви не стал спрашивать, обручились ли подростки, но почему то прочно уверился в том, что если этот парень терпел характер Ходелин так долго, от нее он не отстанет. Данность дополняла его неловкое настроение. Он пропустил большую часть взросления ребенка. Многие были бы тому рады, а Леви еще не принял решения.        — Ну так, мы отошли от темы, — девушка нахмурилась. — Почему ты так к ней отнесся? В смысле, вы же поссорились, да? Поэтому ты ничего не говорил.       Внутри росло беспомощное существо — ребенок — и она даже не понимала, любит ли его отца. Малыш тоже будет голубоглазым? Как она? Как ее мать? А можно ли задавать такие вопросы посреди жизненной разрухи? И что скажет папа?       По крайней мере последнее было уже известно.       Лея сидела в необычно-просторной комнате, его кабинете. Реальность перед глазами размывалась, похожая на калейдоскоп, но не пестрила: коричневый, желтоватый, и ярко-красный от свечи. Хотелось, до безумия, увидеть голубой. Небеса! В действительности — от сизого, до бирюзового, и даже мятного по краям! Она чувствовала злость, обиду за то, что ее лишили простого-человеческого. Теперь над ее головою крышка гроба — потолок подземного города.        — И что ты молчишь, сволочь? — он стукнул по столу кулаком, так, что вверх подскочила кружка.       Лилия сжалась, пискнула что-то и стала нервно теребить кончики облысевших кос. Право, крысиные хвосты. Шлюхи из отцовского борделя советовали их обрезать. Зачем длина при ломкости? А Лея держалась за них, как за последнее, что осталось у девочки от поверхности.        — Под мужиком кричать вы все горазды! — он схватил ее за подбородок, заставив посмотреть в глаза. — Ну, кто это? А?       От духоты закружилась голова и Лея, поджав губы, едва ли могла сдержать слезы:        — Отец, пожалуйста, не кричи, — молила она, кладя бледную, дрожащую ладонь на его руку.       Мерьель, уколовшись из-за холода кожи, вздрогнул. Или, что скорее всего, от собственное безрассудной злости. Он бы ударил ее, ударил дочь и дело с концом, ведь от ребенка всегда можно избавить, выкинуть, как то сделала Стэлла, утопить в ведре. Как котенка. Минут десять назад родила, всматривалась в красненькое лицо, ощущала крошечные пальцы, старающиеся ухватится за мать, слышала крик. А потом рыдала и топила, потому что не могла прокормить, содержать, не хотела для малыша такой жизни... Правда потом сама повесилась на простыне.       Но не обязательно же Лее самой..!        — Отец, скажи, что ничего не сделаешь! Скажи, что..! — она всхлипнула. — Это Леви.       Он не выдержал и звонко ударил девушку по щеке. Та упала вниз, на пол, схватилась за ушибленную ногу, но не смотрела на нее, не замечала боли. Ее взгляд приковался к разъяренному мужчине. Вот-вот схватится за пистолет!        — Как ты могла понести от этого выродка?! — не умолкал он.       Люди за дверью опасливо жались по углам, действительно сочувствуя девушке.        — Этот бандит против меня! Против нас, Лея! — сделал пару грузных шагов назад и, впечатавшись в стену спиной, выдохнул. — Лея, я старался быть добрым отцом.        — Ты был, — не желая злить его, заговорила лилия. Она постаралась встать, но левая лодыжка ужасно ныла. Еще бесполезные и руки, как не отложенная, ржавая конструкция норовили сломаться. Никакой опоры.        — Но ты вынуждаешь. Ты забыла, как он меня назвал?! Он оскорбил твоего отца, а ты, как шлюха, раздвинула перед ним ноги! Если он не согласился помочь нам, думаешь, он стал бы содержать этого ребенка?!        — Папа! Он же объяснился, он же сказал, что твои схемы были слишком рискованными! Он просто не хотел, чтобы его люди пострадали зазря! Если бы, если бы… чуть чуть поменять план! Он бы точно, я уверяю! Он хороший! — кричала девушка, кашляла, хваталась рукой за подол юбки. Ей страшно, ужасно страшно, и так больно. Сердце бьется столь сильно, что скоро ребра хрустнут и сломаются.        — Ты поучаешь собственного отца? — хмыкнул он.        — Отец, честно, Леви хороший! Он бы заботился о ребенке!       Повисло недолгое молчание, шорохи обострились, и настроение комнаты приобрело опасный вид. Всякая вещь вытянулась, поострела, а тени поднялись к потолку.        — От уродов не рождаются дети. В твоем животе паразит, я уверяю, Лея, родится нечто страшное и тупое! — последнее слово проговорил дробно, деля ладонью воздух, словно раскладывая на части. — Ты ему нахуй с ребенком не нужна. Он что, не говорил? Ты, Лея, у меня такая…такая хорошенькая, — он стал подходить с улыбкой и даже сел на колено возле, обхватив ее щеки горячими ладонями. — Ему только это и нравилось. Твое лицо.        — Откуда ты знаешь? — промямлила, подаваясь назад.        — Ты - копия матери. Таких как ты, Лея, не любят за душу. Вы наивные и веселые. Прелестная компания.       Мерьель увела взгляд в сторону.        — Вот сходи к нему и расскажи. Говорю, предложит избавиться от ребенка, — голос стал ниже. — Потому что он не любит тебя. Зачем тебе выродок от такого человека?        — И ты сказал, чтобы она избавилась от ребенка? — Ходель остановилась.       Было уже темно, лес в страхе почернел, далеко кричала сова, трава шуршала под ногами. А рассказ о Лее шел медленно и скомкано.        — Да, — получилось резко. — Ходель, сама посуди. И ведь мои предположения оправдались, — он тоже остановился. Но затем отодвинул пушистую ветвь в сторону и кинул, завершая разговор. — Лея умерла и оставила тебя.        — «Она обиделась на его слова», — додумала Ходель, ведь отец не знал о ругани господина Мерьель с дочерью и не добавил его в разговор. — «А я бы тоже…обиделась? Если бы у меня был ребенок?», — скользнула под очередной корягой. — Но потом же вы помирились?        — Не настолько, чтобы быть друзьями, — были последние его слова.       Разведчики вышли к широкому полю. Сейчас планировалось разделиться, потому что Ходель уже задержалась, и, скорее всего, поставила себя под сомнения. Правда, уверяла капитана: «Я найду отговорку», — после чего кивала уверенно.       Вдруг впереди показались несколько фигур, и бойцы сразу же осели на пол.       К радости, зря.       То была Ханджи. Слишком счастливая, пусть и уставшая, чтобы принести ужасные новости. Она сбросила с себя капюшон, осмотрела разведку поверхностно, ведь лица были скрыты тенями и произнесла:        — Я с новостями из столицы! — после чего достала листок из нагрудного кармана, передавая его Леви.       Тут же была зажжена лампа…        — Ходель?! — женщина отпрыгнула в сторону. После всех событий это казалось не таким удивительным.        — Только не говори, что Эрвин так скоро… Вот черт!