Ходель не носит юбки

Округ Орвуда, рассвет. План Эрвина Смита приведен в исполнение.

      Слова Хистории о счастье не давали Ходель покоя. Она с самого детства чувствовала отвратительную обиду, тот комок в горле, надоедливые слезы на щеках и могла сравнить себя разве что с самым грустным героем романа. Девочка жалела себя, потому что никто другой таким не занимался, да и попросить о сочувствии делалось пугающим: показать другому слабость, будто подставить врагу спину!       Но однажды этому пришел конец, Ходель нашла мнимое решение проблем. Вот только осознать его неправильность удосужилась какой-то год назад, теперь блуждая вовсе без цели, понимания того, как стоит жить.       Все подростковые мысли о сущности бытия, смысле жизни ей не пригодились. Считать себя лучшей она перестала, осознавая прекрасно — на самом деле «Лучшие» лишь прикидываются. И меряются в том, у кого это получится красивее и помпезнее.       Пока выходило.       Но на поле боя с титанами, смотря на разведчиков, знающих повадки этих тварей, понимающие других и себя, становилось боязно. Тот гигантский аномальный гигант до дурости пугал Аккерман! Его органы соскользнули со стены, окрасив ее в багровый! Лейтенант сильнее сжимала ненавистные клинки, в панике убирая мысли о пистолете. Он, как талисман, стал таким же неэффективным. Сколько не молись, сколько не стучи по дереву, а исполинская туша настигнет тебя медлительными руками, обдаст паром и оставит яркие ожоги.       Позади — город. Люди бежали назад с криками, как стадо, и Ходель сравнивала прошлое пробитие стены с этим. Да, точь-в-точь, пора привыкать: иначе голова раскалывается.       Не было времени на подумать, разведчики исполняли план, а титан Эрена, что недавно подорвал глотку Рейссу, дымился справа, на стене. Ходелин хотелось вглядеться в его странное лицо, едва ли напоминающее человеческое, но задача стояла иная: разрубить все кусочки, отлетевшие в стороны, чтобы устранить Рода.       Девчонка встрепенулась, повертела головой, прогоняя усталость. Да, она ненавидела полет и от того не выигрывала у сто четвертого отряда, но все еще имела силу с решимостью.       И потому спрыгнула со стены, цепляясь гарпуном за часовню вдалеке, подлетела выше. Ветер бил в лицо, Ходель старалась не замечать, как не замечала боли в голове и игнорировала травмы в детстве. Просто потому, что это никогда не становилось важным и удлиняло путь к победе.       От запаха горелого мяса тошнило. Девушка ловкими ударами разрезала плоть и вновь опускалась к самой земле, ища за что бы зацепиться в следующий раз.       Отец столь просто справлялся с УПМ, что маленькой Ходелин невольно думалось, будто у него талант или конструкция эта не сложнее винтовки, но в один день, под палящим солнцем, пока бойцы переводили дыхание, он произнес: «Я тренировался еще в подземном городе. Маленькая была. Не помнишь», — и Ходелин поверила, кивнув.       Неужели и ей придется столь долго обучаться? О, нет, у нее совершенно отсутствует время!       Она опустилась на землю, выдыхая горячий воздух, закашлялась наконец, закрывая рот руками, не желая царапать горло еще сильнее. От того дыма, то обволакивал тело, лип к нему хлеще патоки, Ходель никак не могла оправиться. Аккерман возненавидела его, этот запах, осевший на рубашке: затхлый, звонкий и отвратительно-дурманящий. Будто в нем сохранилась вся ее темная, непроглядная жизнь. Вот и слезятся глаза, как при горьком детском плаче, желая смыть с себя позор и узы, заключенные со стыдом.       Она наплевательски сбросила на пол потупленные лезвие с неловким и глупым взмахом руки, а потом сама опустилась возле, касаясь острой травы пальцами. Их кололо, и девушка ощущала себя наконец то живой. Подняла голову к небу, что еще ночью затягивало тучами, омытому кровью Рейса, предвещавшему грозы и ливни. Теперь, обрадовавшись, оно наливалось голубым.        — Самое время, конечно, — привычно раздраженный голос Леви был справа. Солдат встал возле дочери, не опускаясь к ней и не шевелясь вовсе. — Все хорошо?        — Да. Время, — ее ответ был тихим, невдумчивым, словно Ходелин недавно проснулась, еще не осознав реальности происходящего, — Рейсс мертв?        — Пять минут как. Хочешь почтить его память?        — Еще чего, — нахмурилась девчонка и, опираясь о колено, встала. Начала отряхиваться от пыли и грязи, налипшей на форму из-за ведра воды, вылитого на себя минут десять назад. Быстрая защита от пара. — Куда теперь? Обратно, к церкви? Может, там есть что-то интересное. Хотя, Святая Сина, кого я обманываю. Одни кристаллы. Ах, да, и статуя мальчишки-титана, — она посмотрела на отца, а тот, в свою очередь, отвернул лицо.        — Нужно найти жандармов.       Эти слова были не брошены, сказаны четко, без стыда: так, как и должны. Ходель взяла их за оскорбление, на самом деле того не понимая.        — Всегда хотела увидеть трупы товарищей, — шикнула она. — Я с вами, — направилась в сторону стены, его не ожидая.       Темные волосы Ходель лежали смешно: растрепанные, колкие, как в детстве, с каждым ее железным шагом подлетали вверх.        — Какая мерзость, — Ходель сбросила со стола бутылки одним ловким движением. Те скатились на ковер, стуча и гремя, от чего Кенни очнулся, вздрогнул и прокряхтел нечто нечленораздельное. — Алкоголик - самый настоящий, — фыркнула девушка, оставив возле Аккермана бокал с водой. — Ты не просыхаешь третий день, опомнись. Я заебалась делать работу за тебя.        — Ходе-е-ель, — протянул хрипло, перекидывая голову с плеча на плечо, подобно тяжелому камню. — Ты золотой ребенок!        — Я знаю, — скрестила руки на груди, а когда снова услышала нарастающий мужской храп, пнула его ногу.       От такого капитан вздрогнул и, мотнув руками, сел нормально. Правда, вскоре сгорбился. В голове стучало, виски ныли, боль расплывалась по всему лицу, затрагивая мозг:        — Никакого уважения к старшим, — продолжал тянуть слоги, последнее же слово оборвал резко, окончательно проснувшись.        — Если бы без уважения, я не подала бы отчет по оружию от твоего имени, — проводя по столу пальцем, Аккерман села напротив.       Он выругался, но тут же улыбнулся. Это и означало «спасибо».        — Кенни, — незрелый мальчишеский голос позвал мужчину.       Он обернулся, отвлекаясь от увлеченной беседы с местными мужиками:        — Чего тебе, а? — позади шум и гам, какая-то песня с грубыми нотами, обрывающимися и подлетающими в неподходящий момент. Веселье, алкоголь, женщины.        — Я пойду домой, — сказал ребенок, наклоняя голову ниже. Челка стала щекотать глаза.        — Че, тут не можешь? — одна бровь поднялась выше.        — Я пойду, Кенни, — повторил Леви, перевел недоверчивый взгляд на соседей «потрошителя».       Аккерман осушил огромную кружку пива за раз и стукнул ею о стол:        — Ну, пошли.       Леви поджал губы.        — Что стоишь? Ночь на дворе, шевелись.       И мальчик понял, что Кенни волновался о нем.       Каждый шаг отдавался тревогой. Ходель оглядывалась по сторонам, цепляясь за всякую фигуру, и не замечая гигантского котлована позади себя, тех исполинских колонн, блестящих кристаллов, отражающих лучи.       Сердце отбивало ритм, постоянно его сменяя. Коснувшись любого участка руки, можно было ощутить пульс — столь велико делалось волнение.       Леви ловил ее перепуганные взгляды, и будто боялся, что она прямо сейчас упадет. Но девушка продолжала идти, идти быстро и замечать все: от птицы до опавшего листа.       На очередном холме сорвалась.       Побежала быстро, не замечая усталости, забыв про бессонную ночь и больные мышцы. Бежала и хрипела, всхлипывала, все спотыкаясь и перепрыгивая ямы, только бы не сбавлять в скорости.       Впереди был он.       Сидел у дерева, беспомощный, раненый. Вытянул ноги вперед, и широкой ладонью закрывал рану. По красным пятнам, покрывшим практически всю рубашку, было видно — зря.        — Кенни! — выкрикнула падая, и брюки безбожно порвались на коленях. А она не заметила, не поняла и того, что задыхается. Задыхается от своих же слез, что бежали по ее щекам непривычно и с болью, шпаря кожу, падая на рубашку.       Он посмотрел на нее сложно, ухмыляясь так больно, с такой мукой, что Ходель завертела головой, не поверив.        — Маленькая предательница, — позвал, и из горла вырвался тихий кашель. — Ты выбрала… нерадивого папашу? Где он… там?        — Прости, прости, прости меня, пожалуйста, прости, я не хотела, честно, я не, пожалуйста! — повторяла, все пытаясь что-то сделать, вглядывалась в ужасающие раны, в, ошпаренную паром, голову. Ему не шла смерть - нет - не шла!        — Когда убивал людей, не думал… что по мне будут так рыдать, — Кенни истощенно запрокинул голову, облокотив ее о широкий ствол. — Такая ты актриса…        — Не шути! Я запрещаю! Хватит! Не бросай, слышишь, не думай бросать меня! Почему ты бросаешь меня, почему, зачем? Хватит! Прекрати! — закрыла ладонями уши, потому что самой стало громко, но она не переставала, и надрывно, с ужасом, продолжала молить. — Не бросай меня!        — Ходель, это… называется «смерть», — с фразой он перевел взгляд выше, на ее отца.       Леви выглядел растерянным, непонятливым и так напоминал себя-ребенка. Держал оружие, вцепившись в него, как в спасение, и смотрел на Аккермана. В глазах читался тот же вопрос.       Зарекаясь не иметь детей, Кенни подобрал двоих и их обоих обманул, предал, не извинился.        — Твоих людей придавило. Выходит, ты остался один, — разведчик говорил нерасторопно и с трудом игнорировал всхлипы внизу.       Ходель била руками землю, и все что-то бормотала, запрещала Кенни, показываясь совершенно преданной, как малютка, как щенок, увязавшийся вслед за красивыми туфлями.        — Получается, так, — Кенни снова кашлянул, и кровь из его рта вырвалась наружу, добавив цвета жилетке.        — И ты не жилец, — добавил Леви.        — Не правда! Глупость! Это не правда! — продолжала Ходель, смотрела на отца так обиженно, глаза ее горели ясным голубым, как материнские, добавляя трагичности и смысла.        — Воробей дело… говорит, — он медленно достал из кармана продолговатую шкатулку, с трудом опустив ее на пол. — Стащил у Рода. Кажется, это обратит меня… в титана. Вот только, он будет тупым… Зато я протяну дольше.       Леви втянул холодного воздуха сквозь зубы.       Ходель тоже заметила и, переглядываясь, вопросила:        — Так почему нет? Почему не сделал?        — Не хочу стать этой херней… Кто ж знает… как ее делать, — голос затухал с каждой секундой.       Ходель утирала слезы, стараясь вникнуть в дело, а те бежали, и девушка глотала комок в горле, все не выходило, девушка тогда обижалась и долго тянула «А-а-а», растягивая губы.        — Не придумал вранья получше? — с лица Леви пропало раздражение.        — Никто… не хочет умирать. Я просто тянулся к силе, — он зажмурился, получив еще немного боли от той гадкой раны на животе. — Но…теперь, да, я его понимаю! — он засмеялся так жалко и скудно, как только мог. — Мы все такие… Заложники чего-то: веры, успеха, детей, силы… Мы не выживем без этого пьянящего чувства. Даже он не исключение.       После такого долгого монолога не было возможности уйти от удара организма. Кровь хлынула с новой силой, и Кенни немощно опустил голову:        — Она хочет… счастья. А что движет тобой, Леви?       Ходель тряслась, и плечи ее подрагивали, как лист на ветру. Леви с трудом оставался спокоен, а теперь, разозлившись, показав горечь, взял Кенни за плечи, заставляя обратить на себя полное внимание:        — Расскажи! Расскажи, что знаешь!       Ходелин бросилась к отцу с криком: «Папа, не надо!», — но так ничего не сделала. Ведь желала ответов не меньше его.        — Почему король не хотел спасти людей? — вопрошал он, хмуря брови.        — Я не знаю, — быстро отрезал старший Аккерман, уже и не видя, на самом деле, капитана разведки. Перед глазами стояла пелена. — Но мы, Аккерманы, вошли в его немилость…поэтому же, — он захрипел. Кровь брызнула, оставшись на лице Леви. Тот будто не заметил.        — Поэтому ты дал Ходель свою фамилию? Мы тоже Аккерманы, да? Ответь, кем ты был моей матери?        — Дурачок, — он улыбнулся.

Я просто ее брат.

      Ходель завыла с новой силой, а Леви так и стоял, не двигаясь, открыв рот, и только ему одному известно, какие воспоминания крутились в голове, и почему предавали столь сильные чувства. Боль, боль в груди, кою нельзя было сдержать, и она только нарастала — от обиды, да, непременно детской обиды!       Бросил! Почему ты бросил нас!       Нет, черт, почему ты бросил меня?!       И ответом ему стала такая невыносимо-простая фраза, но столь острая, подобно лезвию:        — Я бы не стал хорошим отцом, — Кенни поднял шкатулку, последним рывком, последним мгновением жизни. Протянул ее племяннику, стукнув крышкой о его тело.       Леви выглядел ошеломленно.       Как ребенок. Как тот мальчишка, смотрящий вслед уходящему опекуну. Дяде. Родному человеку, без слов скрывшемуся во мраке и никогда боле не появляющемуся.       В горле пересохло.        — Сам ты дурак, слышишь! — заверещала Ходель. — Ты, даже умирая, не признал! Не признал! — она набросилась на труп, ударяя его кулаками настолько бессильно и медленно, что у Леви без труда оттащил ее в сторону, и они оба упали на землю. Леви держал ее, держал и смотрел вперед пустыми глазами, а она все продолжала:        — Я ненавижу тебя! Я ненавижу всех вас! Всех! Почему он не сказал?! Почему он тоже не сказал?!

ПОЧЕМУ ОНИ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, НЕ ПРИЗНАЮТ, ЧТО ЛЮБЯТ МЕНЯ