Ходель не носит юбки

      Был вторник. В этот день охотнее всего выдавались отпускные, все-таки в выходные у нас набор солдат, в пятницу картотека, в понедельник тренировка… А вторник, да, почему бы не он?       Именно этот сентябрьский вторник выдался пасмурным, капал мерзкий маленький дождь, но у Ходель было приподнятое настроение: она побывала в городе, и хотя не за Синой, мило провела время. Ненадолго встретилась с Юргеном и Липой, они все звали на чай, но Аккерман ловко вывернулась, объявив, что не походила по «городу детства», а позже скрылась с поместья. Сад стал еще хуже, оброс чем-то вроде терновника, а деревянная беседка с золотым флажком наверху покосилась, с чего лейтенант посмеялась. Оскару оставалось лишь краснеть за своих родителей и закрывать лицо руками.       Юноша шагал по улице свободно, большими размашистыми шагами, из-за чего порой сбавлял в скорости, думая о Аккерман. Бежать девушка не желала.       Без резинки на русых волосах, парень наконец был одет не в форму, а в брюки с пиджаком (который отдал Ходель, ведь «прохладно же! набрось»!). Это придавало некой уверенности и отдельности от прочих. Вечный жакет с крыльями местами надоедал выросшему среди парчи, камзолов ровных стрелок. Аккерман на его вид дивилась: неужто Вайсбрит стал красивым за их недолгую разлуку в пару лет? Или он всегда таковым был, а она, глупая, не замечала. Как же эти яркие глаза? А недлинные, но светлые, как янтарь, ресницы? А губы… После этого она резво осекалась и выдавала очередную издевку в его сторону, а Оскар лишь улыбался ей, и приглашал дальше. За Розой нет театров и музеев, молодежь больше работает, чем отдыхает, и Вайсбрит, честно, не знал, как им живется. Ходель соглашалась, ведь росла в интернате. И потому пара наворачивала круги по городу, сворачивала на узкие улочки, проходили под балконами быстро и со смехом, только бы не попасть под воду из ведра, вылитого какой-то хозяйкой. Проходили мимо двориков и оценивали их на манер дворян: «Да, такая безвкусица: посадить ранние тюльпаны, чтобы осенью глядеть на голую землю!».       И Оскар срывал ей какой-то поздний красненький цветок. Ходель оглядывала пышный, недавно подаренный, розовый букет в своих руках, вертела головой, реагируя на глупость кавалера, но ставила тот цветочек в самый центр, портя композицию.       Так ходить они могли часами, обсуждая все и всех, пробираясь туда, куда не следовало, заходя в каждый бар по пути, ища некое дорогое вино «то, с красной этикеткой, которое без черной полоски и в округлых бутылках», выводя из себя работников.       А потом, уставшие, но счастливые, ловили извозчика, добираясь до корпуса. В этот раз кареты не было (а ведь Липа чуть ли не в истерику бросалась, уговаривая молодых взять их кучера), и потому двое заплатили старому мужику с повозкой. На полу лежали колоски от старого сена, и Ходель перебирала его туфлями, пока Оскар рассказывал очередную историю тихо и почти на ухо, а позже умолкал на секунды, наслаждаясь видом. Бескрайние, огромнейшие поля подсолнухов, от чего-то не срезанных к сентябрю. Они тянулись к алому солнцу, и Ходель говорила про скорый дождь. Вайсбрит добавлял, что он и так шел весь день, и хватит, наверное, им дождей.       Потом доезжали до корпуса, в нем все меньше узнавался, некогда дворянский, дом. И если раньше Ходелин представляла в нем богачей, теперь с трудом верила в их существование. Пересказывала историю про передачу здания разведке, как легенду, пока шла до дверей по правое плечо.       А Оскар, не желая ее прерывать, открывал перед нею дверь, пропуская вперед, и шел на второй этаж хвостиком, хотя дальше было некуда. На часах половина восьмого, в девять надо быть в спальнях. И, может парень и мечтал, чтобы они с Ходель делили одну, позволить такого не мог (о, нет! он то мог и даже целый дом, а то и два, с двориком и шикарным садом! но не в разведке).       И потому прощался с ней быстрым поцелуем в висок, обходя ее стороной.       А Ходелин поворачивала обратно, к лестнице: сегодняшнее ее приключение не окончено. Она еще желала забежать к отцу на чай, не может же он выставить дорогого ребенка за дверь, как скулящего щенка?       И потому она, постучавшись, и дождавшись трех сиплых поворотов ключа, входила.       Нет, первым появился букет, за ним уже Ходель, и капитан посмотрел на нее в изумлении.        — Букетик то мой, — начала девушка, — А вот, — поставила белую коробку на стол, между бумагой и чернилами. — пирожные уже тебе. С днем рождения, — захихикала она.        — Он тебя по голове не стукнул? — Аккерман неторопливо закрыл дверь, проходя вдоль комнаты, и осматривая необычно-веселую Ходелин.        — И что, что оно прошло? Я же не поздравляла тебя в этом году! Ставь чай, давай, — она все искала, куда бы деть цветы, и Леви вовремя подоспел с белой вазой. — А откуда у тебя ваза? — сразу спросила со смехом, расправляя лепестки на розах.       Аккерман, явно сбитый с толку таким странным и логичным вопросом, выдал несуразное: «Уже не помню», убирая их на подоконник.       А, как прошел к столу, доставая вторую голубенькую чашку, ведь первая и ароматные листья чая были приготовлены чуть ранее (как и каждый вечер, о чем Ходель знала), замер снова. Вся эта ситуация чудилась невозможной. Ходель пришла сама, такая улыбчивая, ни разу не бросила колкость. Он обернулся, но девушка продолжала, растягивая губы, осматривать комнату отца и не замечать в ней обновлений. Успела поставить свои туфли возле двери ровнее и помыть руки второй раз, все поднимая лицо к потолку, будто что-то выискивая.        — Мы сегодня были у Вайсбритов, Святая Сина, ты бы видел Юргена! Такой взбалмошный, все вот так, вот так вскидывал руками и матерился! — она рассмеялась звонко. — Это знаешь почему? Вот не поверишь! Давай, спроси..!        — Я правда должен знать? Почему?        — Г-жа Вайсбрит, разозлившись на его скорый отъезд за Сину, вместо коньяка налила ему в бутылку крепкого чаю, и сказала, что пить тот больше не будет! — как дурочка, Ходель закрыла лицо ладонями, все смеясь, и даже застучала ногой о пол. — Вроде взрослые люди! — она утерла слезы под глазами и стала готовить стол.       Еще рассказывала про город и события в нем, а потом переключалась на комнату, и переспрашивала, куда бы убрать то или иное со стола. После, буднично задавалась вопросами уже о разведке. И Леви, в поиске ответа, вспоминал весь день.        — Новобранцы разбили окно на первом этаже, — припомнил он, и на лицо нашло раздражение. Его смог убрать только кипяток и пар из кружки.       Листы медленно мокли и темнели.        — Что? Ка-а-ак? — протянула девушка.        — Полкой.        — Что?        — Полкой. Они несли полку и каким-то хером разбили окно.       Лейтенант секунду помедлила и снова разразилась смехом:        — Это длинную что ли? — добавила Ходель, а, получив подтверждение, закивала головой. — А нехер вертеться с ней! — еще немного посмеялась, позже наконец занялась коробкой, снимая с нее веревку.       Всего пирожных было четыре, и Ходель, не самый любитель сладкого, не сильно в них понимала. И потому взяла самые красивые, с кремовыми цветами и белыми узорчиками.       Леви уже закончил готовить чай, ставя кружки, вдруг услышал, как Ходель вскочила:        — Ой-ой, пап, а сахар есть?        — Ты издеваешься?       Она выдохнула и плюхнулась обратно:        — Так и быть, доверюсь вкусу дорогого отца, — перебросила кудрявый хвост за спину и подняла кружечку за ручку, придерживая низ ладонью навесу. Леви по привычке за верх. — Красивые, правда? — кивнула в сторону пирожных. — Они мне в детстве напоминали дома за Синой. Теперь, конечно, нет. Хотя в центральной стене правда прекрасно.        — Конечно, туда же уходит весь бюджет, — он положил левую руку на спинку стула.        — Ты говоришь такие очевидные вещи человеку, с помощью которого этот бюджет туда уходил, — улыбнулась. — Хотя чаще я занималась отмыванием денег, но, знаешь, какая разница? — девушка сделала первый глоток и поняла, что сахар действительно был бы лишним. Это там, в полиции, где подают черный горький чай, хочется разбавить его. Леви заваривал вкуснее. И, вероятно, добавляя еще что-то, но девушка не могла разобрать. — Давай я куплю тебе еще какой-то чай?        — Докатились до того, что дочь меня содержит, — «учтиво» пропустил мимо ушей про деньги и полицию Аккерман.        — Твоя проблема, что ты еще не успел постареть. Я то уже выросла, — хмыкнула она, удивленная отказом, и отпила еще немного.        — Про подарки должен спрашивать я, — сразу продолжил.        — Пап, у меня достаточно денег, чтобы купить себе все. Подарок на день рождения не нужен, я же говорила. Просто поздравь, — увела взгляд Ходель, припомнив их разговор около недели назад. Снова увидела букет. — не будь Оскаром. Он снова подарит мне какое-нибудь колье, а я их даже не ношу, — вздохнула девушка.       Леви ничего не ответил, хотя посочувствовал Вайсбриту у себя в голове: надо же было найти такую девушку? Какая женщина отказывалась от подарков на его памяти? Даже Зое, хотя и со специфичными вкусами, принимала их с радостью.       Аккерман вновь мельком оглядел Ходелин, которую теперь редко видел в повседневной одежде, и действительно понял, что украшения будут лишними. Она и так ярко красилась и завивала кудри, ходя по тонкой грани между «красиво» и… Что ж, можно остановиться на первом варианте, ведь настырная Ходель не станет ничего менять.        — Где он тебя только нашел, — произнес тихо.        — Не поверишь. В полиции, — кивнула она и заулыбалась после. — Такой дурак. Был с какой-то девчонкой около. Совершенно неказистая, честное слово. Только вот не помню, после пулевого ранения или до? Нет, если бы после, в палате стояли бы цветы, — она снов взглянула на отца и совсем не вовремя.       Он смотрел на нее точно так же, как и в детстве, когда маленькой Ходелин хотелось пакостничать и когда эта самая пакость удавалась.        — Да ладно тебе, я же живая, — прижалась к спинке стула. — Да и органы не задело… Зимой было, в мороз, крови особо не потеряла. Хватит так смотреть, — она захлопала глазами. — Ну, полежала чутка в снегу… Но Кенни же в итоге меня нашел.        — То есть, тебя могли еще и не найти?        — Ну, если бы он стал слепым и не увидел кровь на снегу, да. Ты так посмотрел на меня, будто не понял, как я жила. У меня почти все тело в шрамах, честное слово. Обо всех рассказывать - часа не хватит, — девушка цокнула языком и придвинулась к столу вновь, отламывая от пирожного кусочек, словно занятая чем-то более важным, чем такой разговор. Вспоминать прошлое, имя вполне мирное «сейчас» не осталось желания.        — Ты и меня пойми, — пояснил он медленно, и, отпив чая, закончил фразу. — Я помню тебя совсем ребенком.        — Стыдно? — хмыкнула она.        — «Да», — решил не озвучивать.

***

      С того момента минуло еще пару дней. Ходель все не могла отделаться от губительных снов с матерью, они отдавались болью в висках и отсутствием бодрости. Девушка ходила сонной мухой и была готова помолиться богине, только бы просто отрубиться. Будь она в полиции, выпила бы коньяка, но тут, в разведкорпусе, вставать приходилось в шесть. А встать столь рано после алкоголя — невозможно. Так что можно потерпеть Лею, ее цветы, слова, горячие пироги, теплый дом и страшные видения, к ним добавленные. С каждым днем они становились все хуже, и Ходель морщилась, заставляла соседок по комнате болтать с ней до часу ночи, увлекая рассказами из полиции. А сегодня даже забралась в кровать к Саше, где благополучно уснула. Проснулись девушки помятые и с синяками. С ней, с Блаус, наладить отношения было легче всего. Дружба покупалась за еду. А по другому, кроме как отдавая нечто, дружить Ходель не умела.       И это самое сегодня было ее днем рождением. И потому, доставая чужие волосы из рта, Ходель получила первое свое «с днем рождения!», а также обещание отдать завтрак в подарок, от чего Аккерман мило отказалась. После сверху выглянула другая девушка, а за ней и Микаса.       Препятствовать расписанию ради простого дня, повторяющегося уже семнадцатый раз, Аккерман не желала. Однако, разрешила себе наконец накраситься: не станет же Эрвин ее за такое ругать? В такой то день.       Смит, по обычаю, считал ее избалованным и гадким ребенком, к чему сам приложил руку. Как бы Ходель не думала о нелюбви, всякий человек, и в том числе Леви, исполнял всякое ее девчачье желание: будь то новое платье или игрушка. Аккерман, отец, и просто суровый, не от простой жизни, человек со временем нашел ту грань, когда Ходель с ним игралась и перестал идти на поводу. А вот Эрвин всячески потакал ее секундным порывам по мере сил, брал даже за Сину, хотя что стал бы делать ребенок во время собрания командиров? Вот она и сидела в коридоре, рассматривала огромные картины и длинные шторы, своей смиренностью отплачивая за доброту.       Стоило девочке взрослеть, как и чувства к ней находили другие стороны. Самое скудное, от чего Эрвин старался отойти, — жалость. Он смотрел на Ходелин, в истерику бросающуюся от холодности отца, и вспоминал себя. Ему невозможно было такое увидеть в прошлом, мужчина старался достучаться до Аккермана. Тот его не понимал. А если и догадывался, не знал, как исполнить, ведь не видел примера.       Требовать от Ходель снисхождения было бы глупостью. И он просто был рядом. Поэтому же Аккерман привыкла к его теплоте и полюбила так сильно, как мог то сделать ребенок.       Сейчас она не изменяла и себе и будто бы более трепетно к нему относилась, сдерживая себя в шутках, различного рода колкостях, оставляя одну-единственную игривую улыбку. Прямо говорящую: «У меня все идет по плану», даже если плана не существовало.       Из-за этого, когда Ходель ранним утром появилась перед ним, Эрвин не удивился. Она сложила руки за спиной, будто придумала пакость, и выпалила:        — Отметим мой день рождения?       Эрвин хмыкнул, осознавая, к чему она клонит, и подумал уже запретить, но в последний момент кивнул. Настроение было хорошим, вчера ему передали бумаги на зону для будущих тренировок, а новая королева добилась повышения суммы на содержание разведки, и мужчина наконец почувствовал себя свободнее прежнего.        — Тогда придем вечером, — сложила руки уже на груди.        — А отец знает, что он идет? — на лице показалась улыбка.       Ходель постаралась сохранить вид, но с каждой секундой становилась веселее и тут не сдержалась от смеха. Нет, Леви не знал, но разве мог отказаться?        — Скажу ему, как только, так сразу, — девушка отбросила волосы назад. И, вспомнив про них, добавила. — Красиво?        — Очень. Только ты как на тренировку пойдешь?       Девушка буркнула нечто невнятное в ответ и повернула в иную сторону, пожелав дойти до столовой в несомненном одиночестве, без разговора по поводу прически, которую придется скоро переплести…       …Столовая по обыкновению своему была шумным местом: стучала посуда, галдели бойцы, хлеще птиц весной, двери вечно хлопали.       Ходель ткнула пальцем в бортик тарелки, отодвигая ее в сторону:        — А если свечку в кашу воткнуть?        — Что? — Армин непонятливо повернулся.        — Ну, желание загадать? — захлопала глазами Ходелин, выпрямляясь. — Жан, а ты чего ухмыляешься? — заметила она реакцию юноши, незамедлительно повернувшись к нему. — Я сейчас тебе эту свечку знаешь куда…        — Лучше в картошку, — кивнула Блаус. — Она не развалится.       Этой фразой Кирштайн оказался спасен от нудной перепалки.        — Ты где ее найдешь? — отозвался Йегер, мирно жующий хлеб в стороне.       Микаса наконец отвлеклась и тоже повернула на ребят голову.        — Оскар, не располагаешь? — спросила Ходель, и Вайсбрит тут же закашлялся. — Нет, у него были в наличии только сережки, — она говорила о тех золотых гвоздиках в ушах - подарок Вайсбрита на день рождения. Она, конечно же, их надела для хвастовства, но что делать с ними позже так и не решила.        — Хочешь обычную зажжем? — Жан поставил локти на стол.        — Да, меня вполне устроит, — повела плечом девушка. — Свечка с тебя, — улыбнулась, понимая чай. Хотелось бы откинуться на спинку, но лавки были без них.        — А ты чего то так желаешь? — раздался тихий голос Микасы.       Ходелин протянула «Ну-у-у», и сама потянулась в сторону, будто за звуком:        — Еще не поздно загадать больше денег?        — Говорит девчонка с изумрудными сережками в ушах, — шикнул Жан.        — Хочешь, и тебе ушки проколю? — ухмыльнулась она, а потом вышла из-за стола, доставая из кармана портсигар. — Идемте курить? — снова вздохнула тяжело, вспоминая, что никто из них не курит, бросила взгляд на Оскара, что тоже не желал, и прошла к выходу из столовой.       Непривычно, конечно, курить одной, но что поделать? Все в жизни меняется, не факт, что в лучшую сторону, но главное, — девушка не стоит на месте.       Ходель вышла в коридор, и взгляд ее упал на окно справа. Помнится, где-то там она, маленьким ребенком, часто играла. Там же рос дуб, что могучими ветвями разрушал бетонный пол и все, что осталось от прежней большой террасы. Бывший дом богачей стал таким простым, под стать разведчикам, и утратил буквально все утонченные черты. Даже колонны возле парадного входа выглядели не помпезно, а простыми балками, удерживающими крышу.       Дверь поддалась легко. Кажется, никто и не пытался ее открывать с тех самых пор, даже заставили ее ящиками и ведрами, точно устроили второй склад. Ходель нагнулась, проходя под веткой, листья сразу задели ее волосы, а несколько желудей тут же приземлились на макушку. Аккерман ойкнула, но все-таки вышла в самый центр того, что ранее звалось террасой. От перил ничего не осталось, под ногами хрустели кусочки бетона, земля стала откусывать немного пола с каждой стороны.       Девушка села, облокачиваясь о стену здания, и подогнула ноги под себя. Солнце столь удачно пробивалось меж желтеющих листьев, не попадая на глаза, но грея — Ходель сразу потянуло в сон.       Зашуршала листва справа. Человек вошел медленно, а его раздраженный голос был отрывистым:        — Все раскидала. А убрать не судьба?        — Все эти ящики там уже стояли, — сощурилась Ходель. — Раз пришел, на, держи, — она протянула ему сигарету. — Ты то, надеюсь, куришь?        — У меня работа. Увижу, что все валяется снова…        — Как ребенка накажешь?        — Отстраню от тренировок.       Ходель резко заткнулась, продолжив через пару секунд, за которые Леви успел развернуться и собраться уйти:        — Это весомее, — захлопала глазами девушка. — Но все равно посиди! Пять минут! Пожалуйста-а-а!       Он в который раз не выдержал ее взгляда и действительно забрал сигарету и спички. Поджег осторожно, сделал первый вдох. Дым собрался облаком, пока не подул ветер, унося его дальше. Леви проследил за этим, взгляд зацепился за темнеющие листья.        — У нас правда пять минут, — напомнил Аккерман, кладя руку в карман зеленого плаща.        — Пойдем вечером к Эрвину, — проигнорировала его дочь.       Леви повернул на девушку голову, отдав свое немое согласие.       А она, столь безмятежная, не шевелилась. Смотрела вперед яркими голубыми глазами, и теперь Леви наконец не видел в ней Лею. Просто Ходель: дерзкий и расторопный ребенок, который теперь сидит на том же месте, что и девять лет назад, но уже не грустит, прижимая к себе куклу, а просто курит. Ведь пиздецки устала от обид и проглотила их, как горелый кусок. И ему стыдно.        — Только не забудь!        — Не забуду, — он подошел ближе.