Ходель не носит юбки

      Утро пришло с болью в голове и, медленно накатывающим, стыдом. Оскар припоминал вчерашнее урывками, будто неинтересную главу из книги. Вот только содержание ее становилось веселее с каждым новым фрагментом, от чего юноша не знал, пугаться ему или радоваться. Окончательно мысли угробили подколы от соседей по комнате.       Конечно, сначала он не понимал их смысла, тех смешков. Думал, что каждый человек выглядит страшно после алкоголя, — а потом глянул в зеркало. Протянул долго и хрипло «Че-е-ерт», забирая взъерошенные волосы назад, оттягивая их, лишь бы переключиться самому. На губах алел смазанный отпечаток помады. После него замечался след от пощечины на щеке, все еще красный и не очень-то похожий на синяк. Но дотрагиваться не хотелось.       Жан сначала смеялся, а после до него медленно дошло, что никто, кроме Ходель, косметикой не пользуется. И остался единственный вопрос: «Что было в начале? Пощечина или поцелуй?». Зная Аккерман — второе. Зная Оскара, он бы так не поступил.        — Да что ты на меня смотришь, — Вайсбрит поднялся с кровати резко, тут же ударился макушкой о верхний ярус и согнулся пополам. — На что ты намекаешь?       Кирштайн был у стены, где кровать Армина. Сам Арлерт наблюдал за парнями молча, делая выводы в голове.        — Да правда, — выгнул бровь. — А сам не понимаешь?        — Я разберусь, ты вообще ни при чем, — отмахнулся Вайсбрит, уже выпрямившись.       Переживать за Ходель — это только для него, и никакие Кирштайны здесь не нужны.       Последние пазлы прошедшего дня юноша собрал уже после душа и остался им доволен. Даже если Аккерман не хочет принимать выбора парня, она все-таки его любит. Да, подтверждения того словами Оскар, наверное, никогда не получит. Но мириться — не его решение. Столько ждал, еще подождет.       Зато теперь Вайсбрит увидел девушку другой. Такой, какой Ходель еще не была с другими. Это словно выиграть лучший приз, сравнимо с эйфорией. Не вспоминать смущенного лица сложно, в памяти яркой вспышкой ее небесные глаза. Но думать о ней труднее — она же обижена, наверняка расстроена и не нужны ей извинения. Но Оскар, конечно, извинится и будет готов встать на колени, если Ходель попросит.       Не попросит, она же не дура.       Долгий стук. Все сразу вытянулись, потому что признали человека за дверью раньше, чем он показался. Леви обходил комнаты, проверяя их и бойцов после вчерашнего. Обстановка складывалась мирно, то радовало. Настроение оставалось будничным и спокойным, без серости на глазах и покалывающего раздражения внутри.       Хором раздалось: «капитан!», — парни стукнули кулаком по сердцу.        — Как в свинарнике, — отозвался Леви, оглядывая помещение поверхностно.       В принципе, было не грязно, но все равно некрасиво: постели заправлены не ровно, правая занавеска зацепилась за шершавый кирпич, на стуле валялись чьи-то вещи, которые боец стал впопыхах убирать. Но он все равно получил свое замечание.        — С подъема прошло пол часа, чем вы занимались? — продолжал мужчина.        — Простите, мы сейчас все сделаем, — заверил его Эрен, уже перестилающий постель.       Леви помотал головой, опуская взгляд на сапоги. Вдруг в поле зрения показалась оторванная нашивка:        — Вайсбрит, это нарушение. Пришей.       Оскар, не сразу поняв суть проблемы, медленно повернулся в сторону «крыльев свободы». Они спокойно лежали на тумбе возле его кровати и полупустого стакана воды. Как гроб на чердаке, с наплевательским игнорированием:        — А-а-а, она не моя, — парень поддерживал голову руками. Опережая вопрос, пояснил. — Ходель.        — Ходель? — переспросил Леви не то хмуро, не то удивленно.        — Вы не поймите неправильно, я все передам, она пришьет, — заверил Оскар более живо. — Да это вчера, просто поругались, ничего такого!       Парни, ставшие свидетелями утреннего шоу с помадой на его губах, резко отвернули голову, только бы не рассмеяться. Вот молодец, рассказывать это капитану-строгому-командиру-Леви и по совместительству отцу-неуравновешенной-девушки-который-любит-ее-больше-чем-всех, не думая о последствиях.        — Это как надо ругаться, чтобы содрать нашивку? — чуть наклонил голову, и взгляд его стал мрачнее.       Оскар помедлил, глаза его округлились:        — Да она, вроде как, сама, — объяснил юноша. — Ни чер..чего не понял: сказала что-то про вас… Но зачем вам ее нашивка? — последний вопрос был тихий, будто в колодец. И потому вернулся снова до неприятного ярко.       Аккерман не двинулся. Так и застыл, ошарашенный.        — Не делай глупостей на предстоящей миссии.        — Что? То есть, так точно, капитан.       Оскару совсем не понравился разгневанный взгляд Леви. Казалось, точно злился на них, на солдат в той комнате, но на деле страшные эмоции были обращены лишь к самому себе и к Ходель. Мужчина забрал нашивку. Нес опасливо, будто она должна была гореть в его руке, составлять сильные, до мяса, ожоги. Но ткань исключительно хрустела, а нитки были шершавыми, если провести по ним пальцем.       Леви и так знал. Ящик в столе напоминал. Святая Сина, он полон — полон настолько, что положить еще пару «крыльев» будет невозможной задачей, и тогда Аккерман начнет новый, проклиная себя, жизнь, корпус. Мертвый корпус. Гора трупов лишь растет, а солдат каждый раз, на каждой вылазке, повторяет одно и то же: «Не думай умирать». На тренировках: «Чтобы не умереть». На собраниях: «Для предотвращения потерь». А она, живая, бросила ему нашивку. Глупый ребенок. Не то чтобы Леви ждал другого… Нет, он ждал! Он надеялся, что Ходель понимает свое положение, его положение, что реально происходит. Ходель же умная. Умная и бессовестная.       Девушка сидела в кабинете Эрвина, хотя самого Смита не наблюдалось, будто бы чувствовала себя все тем же ребенком, что имел право на капризы и нахождение здесь. Такая сосредоточенная, на командирском стуле, писала нечто на бумаге. Позади — открытое окно, шторы подлетают вверх, отряжая эмоции Леви. Его дочь оставалась чересчур спокойной и не обратила внимания на вошедшего, не поняла головы.        — Что ты здесь делаешь? — подошва ширкнула о ковер.        — Составляю завещание, — пояснила буднично. Буквы на листке становились в рядок, ровненькие, с еле-заметным наклоном.        — Зачем? — вопрос был выделен грубостью.        — В отличии от тебя, мне есть, что передавать, — обиделась девушка, проводя по уголочку пергамента большим пальцем.       Тогда Леви зашел ей за плечо, сгорбился, выискивая в тексте ответ, а ответа не было. Разве что, неизвестные капитану, фамилии.       А в голове все крутились слова Оскара. Леви постоянно откладывал разговоры с дочерью, не смотрел прямо, боялся эфемерного, гнал от себя стыд. И лишь недавно пообещал не закрывать глаз на ее проблемы. А это завещание — чертова проблема.        — Не высматривай. Твоя фамилия на другой странице, — вышло скудно и тихо.        — Считаешь за бессмертного, — хмыкнул, вымученно наблюдая за появляющимися буквами.        — Нет, просто, если оно потребуется - ты жив, — сама того не осознав, Ходель пожала плечами, а голос ее стал выше.       Тогда Леви бросил на бумаги нашивку.       Перьевая ручка остановилась, едва ли не сделав кляксу. Младшая Аккерман, перебарывая страх, сковавший тело, мышцы, легкие, спросила осторожно:        — Он правда передал тебе? Дурак… Прости, очень жестоко, — увела стыдливый взгляд, не имея возможности повернуть лица. — Будто предсмертная записка…        — Не передал. Просто не убрал с вида, — пояснил Леви, отходя и выдвигая себе стул напротив. — Объяснись, пока я не начал.        — Да…да нечего объяснять, — Ходель отложила ручку, постучала пальцем по столу глухо, но звук стал раздражать. Тяжелые вздохи были незаметными, а внутри делались такими громкими, что в ушах образовывался звон. Раньше он был привычным, с голосами, но за прошедший месяц Аккерман отвыкла от существ в голове. — Просто Оскар меня бесит. Что он тебе сказал?        — Он не знает, зачем мне нашивка, — повторил Леви, скрещивая руки на груди.        — Прости.        — Ходель, дело не в нашивке. Ты, блять, не телохранитель, успокойся, — голос его не звучал цинично, даже наоборот.        — Я знаю.        — Ты не понимаешь. Если будет приказ умереть - он умрет, ты ничего не сделаешь, — простые слова стали острее ножа для девушки.        — Сделаю, — она нахмурилась, став похожей на бессильного ребенка, такого, что готов покраснеть от собственных чувств и забить руками о пол в истерике. — Я сделаю!        — В таком случае, тебя не допустят до миссии. Ходель, разведка — это не про «защитить близких». Это про «умереть за человечество».        — Будто сам не отговаривал Эрвина! — дернулась всем телом, желая сбежать. Что еще она может, если опасность не имеет сердца, в которое можно выстрелить?        — У Эрвина ранение. Эрвин командор.        — Он твой друг! — Ходель вскочила, возражая но уже через пару секунд снова опустилась, поймав недовольный взгляд отца. С камнем на сердце. — Ты не понимаешь, не понимаешь, не понимаешь и никогда не понимал! — даже слова стали тяжелее, не выходя из легких.        — Думаешь, мне просто мириться со всеми этими смертями? Что я со спокойной душой все это делаю? Каждый мое решение - я не знаю исхода, — делал паузы после мысленных запятых, только бы Ходель поняла значение.       Они и понимала, но отвергала, как всякую плохую новость. Ей хотелось закрыть ладонями уши, впритык, до могильной тишины, чтобы почувствовать себя мертвецом. А мертвые не отвечают за живых. Они варятся в прошлом и ждут людей к себе в вечные страдания.       Те дороги, привидевшиеся ей в интернате. Аккерман сделала свой выбор и теперь страдает.        — Но я…я же не прощу себе..! — растянула губы в тонкую ниточку и замотала головой.        — Не простишь, — подтвердил бессердечно.       И тогда, втягивая холодный воздух через зубы, девушка рухнула головой на стол, закрываясь руками, точно от мира. Желала рыдать, ком стоял в горле, а слез не было, одно только чувство нарастающей тревоги, отдающееся быстрым сердцем и темнеющим изображением перед глазами.       Оскар так глупо шел за Эреном, за титаном, за не-человеком! Этого монстра охраняет весь корпус, у него ключ, он, да, неприменимо он — главный герой! А Вайсбриту просто посчастливилось засветиться возле. И парень не почувствовал — он последовал за Йегером. За тем, кого и так спасут.        — Я завидую, завидую, завидую Микасе, — зашептала Ходель.       А капитан опустил взгляд в пол. Дочь все повторяла: «Завидую, завидую, завидую, завидую, завидую», — и слово не теряло значения.

***

      Выходить было решено вечером. Титаны менее активны, аномальных крайне мало, а стратегия подобных вылазок отработана. Их основная цель — достигнуть стены Мария. Но об ожидающих напастях можно было лишь догадываться.       Ходель в тот день была тихая. Не сошел стыд вчерашнего разговора, Оскар, крутящийся в поле зрения, подначивал. Аккерман накручивала локоны на палец, волосы путались рвались, а девушка продолжала. И в один из таких моментов поняла, что голосов все еще нет. Это радовало и пугало. Дрожь в руках при воспоминании о Тальме была похожа на мелкий дождь: холодно, идешь по улице, сторонишься крыш — с них тоже стекает — и сдерживаешь трясущиеся плечи. Тревожно, никогда не знаешь, начнется ли ливень. А если ливень — насколько большой? Настоящая гадость, от которой не спасал сладкий чай и стрельба. Вчера пару раз промахнулась по бутылке и разбила их о стену от злости. Потом увидела этикетку, отпавшую от стекла, и сделалась хуже. Кенни часто пил этот коньяк. (О, нет, больше она не станет биться в истерике, смотря за будущим трупом).       Ходель помнит, что в детстве происходили подобные полгода тишины, если жизнь оставалась скучная и никудышная, пустая. Да разве сейчас она пустая? Аккерман столько всего сделала! Но девушка искала счастье — где же оно? Без него и жизни нет, одна серая масса, как осенняя грязь.       Только эта осень выдалась сухой.       Закат загорался, и, кажется, настало лучшее небо в ее жизни. Едва синее, переходящее в яркий синий, скрытый за пушистыми облаками, что гигантскими клубами уходили все дальше за горизонт. А из-за него поднималось апельсиновое, сладкое солнце, укрывая спины разведчиков приятным кисельным цветом.       Впереди, внизу, столь огромная, как море, кипела толпа. Они восклицали, взмахивали руками, желая дотянуться до солдат, подбрасывали вверх цветы, не расстраиваясь из-за того, что бутоны вновь опадали на макушки, укрывая волосы. От разведчиков их отделяла шестидесятиметровая стена.       Ходель завертела головой, она не поверила, не поверила, что такой день начинался, как всякая сказочная иллюстрация. Девушка ловила чужие возгласы, ощущала детские взгляды, чувствовала надежду горожан. Надежду на нее, на ту, что носит крылья свободы на своей спине, но продолжает думать не о людях.       Девушка обернулась, обернулась резко, так, что волосы подлетели вверх. Ее никто не замечал, разведчики были поглощены этим восторженным гулом, растворяли себя в ликовании, как в прибрежной пене. И Ходель страшилась видеть такое на лице Оскара.       Он сиял ярче солнца, и щеки его розовели. Парень, открыв рот, не сводил взгляда с людей и был готов выдать им: «Вернем! Мы вернем стену Мария, во что бы то ни стало!».       Но командор, озвучив его мысли, выбрал более простой и столь искренний способ. Он закричал, поднимая руку вверх, соглашаясь с толпой, и та забурлила, заверещала в ответ. Этот его крик удивил всякого, и лейтенант, не теряя времени, бросилась к Оскару.       Без всякого стеснения, с переполняющими эмоциями, притянула его к себе за воротник белесой рубашки и поцеловала так неосторожно, с жадностью, которую ранее себе не позволяла. Все боялась и ждала, а теперь вдруг поняла, что это — конечная точка.       Он запустил пальцы в ее волосы, поддавшись секундному порыву, и углубил поцелуй, хотя и знал, что она бы запретила. Ходель, растеряв смелость, уступила ему, слишком нежная сама для себя. Но уже через мгновение отстранилась, и его горячее дыхание коснулось ее шеи, по спине прошлись мурашки.        — Даже не вздумай умереть, — предупредила тихо, в приказном тоне, ему на ухо. — Иначе я тебя оживлю и снова закопаю, ты меня понял?       Угрозы прошли мимо, Оскар, улыбаясь ей, столь любимой и безмерно очаровательной на фоне неба, с твердой уверенностью в бесконечности этого момента, вернулся к толпе счастливее прежнего. На этот раз, не выпуская девчачьей руки из своей.