Ходель не носит юбки

      Ходель любила ненавидеть себя и других. Подолгу высматривать темные урывистые клочки в прошлом и заставлять их развиваться в большее, в гигантское полотно, в котором сама запутывалась       Она считала себя чужим страхом и гордилась: всякий падал на колени, стоило ей достать пистолет. Аккерман решала жить людям или нет, на лице ярко, подобно костру, сияла усмешка. «Бойся, да, пугайся меня настолько убедительно, чтобы я сама поверила, точно я сильная!».       Девушка не принимала чужой заботы и становилась похожа на щенка, что бегает в каждом дворе. Скалит зубы, лает громко и звучно, так, что сделаешь шаг назад, продумывая, как бы избежать встречи. Хотя, в итоге тот щенок — просто глупое животное, с робким взглядом ярких голубых глаз, похожих на небо, которого он никогда не достигнет, пригибающий голову, если поднести ладонь к его ушам.       Осознание нехорошей участи витало вокруг давно и гнило, как труп, напоминая о себе набросанной землей сверху. Просто не нужно его раскапывать, чтобы узреть провалившиеся щеки, выеденные личинками глаза и старые вещи возле. Ленточка, кукла, гильзы.              Но Ходель, не подняв лопаты, разбросала грунт по сторонам. В ее силах измениться. В ее силах стать той, кем можно честно гордиться.        — Армин, ты уверен?       Его внезапная теория не оставляла и шанса на надежность. Неужели шифтеры действительно прячутся внутри стен? И все-таки, Арлерт был до такой степени серьезен, что Эрвин отдал ему руководство в поиске. Честь не осталась без внимания.       Младшая Аккерман смотрела на все здесь через пелену. Будто сон, не реальность, и не она тут — другой. От третьего лица ходит, летит, говорит. Сосредоточенность смешалась с дурманом, и этот странный напиток отдавал горечью на языке.        — Мерзкая погода, — шикнула Ходель. Она наблюдала за тем, как часть разведчиков, схожая с пауками, что виснут на стенах, стали постукивать по камню.       Они не знали, кого ищут. И найдут ли. Полость, в которой прячется титан, будет последним воспоминанием обнаружившего.        — Да. Не до прогулок, — Леви не сводил глаза с одного-единственного разведчика, за которого зацепился взгляд. Из-под зеленого капюшона торчали ярко-рыжие косы, столь выбивающиеся среди остальной массы людей. — «Нужно будет сказать их спрятать», — решил про себя.       Младшая Аккерман видела его настолько серьезным в первый раз. Военный сильно меняется на поле: взгляд смотрит дальше человеческого, брови поднимаются в ненужном удивлении. Тревожно. Ему тоже бывает тревожно. Назвать его отцом было бы неправильно тут, и Ходель использовала «капитан». Всегда без имени.       Девушка пригладила капюшон, некрасиво и неудобно топорщившийся. Мрачный день теперь еще мрачнее из-за крыльев свободы повсюду. Свобода другим ценой себя. Ходель выслушала очень много слов об этом за два месяца, и подумала, точно сама в них уверовала. Но, вроде, избежала: лишь хотела оказаться частью коллектива.       Стрельнула взглядом в Оскара. Тоже серьезный, но вовсе не напуганный, подобно иным новобранцам, поджимающим губы, неуверенным в каждом шаге. Стоит его за такое уважать, хоть и сглупил. Выходит, слова юноши подкрепляются действиями. В который раз, впрочем.        — Все сюда! — обнаружили бронированного.       То случилось слишком быстро. С каждым ударом сердца: Леви спрыгнул со стены, Вонзил клинок в горло Райнеру, тот захрипел с болью. Ходель, делая шаг от пропасти, была поражена новым ударом противника.        — Рассредоточиться! Найдите остальных! — махнул рукой Эрвин.       И позади раздались громкие взрывы молний, горизонт оказался залит золотым светом, опасным, неправильным, неживым. Аккерман обернулась через пять секунд, с задержкой, осознавая, в какой ситуации оказался корпус. Окруженный страшными гигантами, непропорциональными, и, господи, неуправляемыми — прямо сейчас ринутся на тебя, чтобы сожрать! Но нет. Они стояли спокойные, одни лишь хищные глаза выдавали жажду крови.        — «Эта тварь - звероподобный, да?», — пронеслось у девушки в голове.       Впереди сидел гигант, не похожий на животное, которое удавалось увидеть в пределах стен. С длинными руками, сильными, и лицом, что вгоняло в ужас искаженными эмоциями. Будто глядишь на куклу или манекен. Фальшиво. Не человек.       Аккерман захотелось схватиться за пистолет — да какой тут пистолет, честно?! И она сильнее сжала лезвия в своих руках, ухмыляясь невезению.

***

      Дальше было не лучше. Всякое действие человечества, подкрепленное торжественной речью Смита, не оправдывалось. Ход назад был закрыт, сейчас сражался ум и коварство. Эрвин старался перехитрить звероподобного, но тот имел преимущество. Смит и сказал: «Исход решится сейчас!», — вверх поднимая клинок, словно знак для бойцов. Сегодня без отступления! Вперед! Ценой своего сердца!       Леви был у лошадей. Их защита — приоритет. Но, о чем никто не знал и мало кто догадывался, звероподобный тоже на нем. Конечно, в ближайшем будущем.       Его отряд, Ханджи и Ходель наблюдали за битвой Эрена и Райнера: по истине масштабная, а главное — неконтролируемая. Именно это беспокоило Аккерман, привычную к порядку.        — Когда? — спросила, не выдержав. И до того строго, что вывела Ханджи из раздумий.        — Доверься Эрену. Он даст нам хорошую возможность для атаки, — встряхнула головой, волосы, закрывавшие взгляд, оказались позади.        В их руках находились громовые копья. Жуткая вещь большой силы, что сравнима с ударом молнии. А взрывная волна столь высока, что использовать ее на открытом пространстве сравнимо с самоубийством. Следующего шанса для их применения может не подвернуться. Бронированный уязвим. Новая сила Эрена способна сломать любую его защиту, точно сахарную корку.       Они одним сильным рывком бросились к его шее, протыкая ту вслед за глазами. Райнер стал не опаснее осы без жала: все еще напряженно, но безвредно.       Бойцы немедленно попадали на колени, оказавшись на крыше, а Ходель смотрела на них непонимающе и думала, будто забыла человеческую речь.        — Вы скорбите по врагу! — не унималась девушка, выпрямляя спину, ведь руки ее дрожали от напряжения нетипично. Снова обернулась, с шумным вздохом, всматриваясь в дымящуюся недвижимую тушу.       Тот, что ударил один раз, повторит еще сотню! Стоило отречься от Райнера еще тогда, по признанию, сразу!       Браун, наверное, услышав про свои предстоящие похороны, зарычал, напоминая бушующего медведя. Ходель зажала уши ладонями, прикусывая губу: звонкий голос определенно не предсмертная агония!       По лицу Армина то было легко подтвердить. Но для кого? Для кого сигнал?!        — Скорее уходим от Райнера! — приказал парень, указывая ввысь. — Сверху! Колоссальный все сейчас разнесет!       По небу, оставляя след, летело нечто, похожее на бочку.        — «Вот черт!», — Ходель бросилась в сторону, как шуганый зверь, и не прогадала.        — Всем в укрытие! — грубый голос Ханджи был плохо слышен среди гула УПМ.       Разведчики оказались на волоске от смерти. Обратись Бертольд сейчас, взрывная волна испепелила бы весь отряд, оставив, если повезет, обугленные трупы. Чувство близкой смерти не ощущалось солдатами: оно придет потом, уже после битвы, так резко, неожиданно — не останется времени на празднование. Или скорбь. Вопрос в том, каков окажется исход битвы.       Лейтенант успела перезарядить оружие, тут же услышала про новый план Армина.        — Давай поговорим!! — закричал Арлерт.        — Поговорить?! Реально?! — возмутилась, хмуря брови и осматривая сто четвертый. — И это его план?! Говорить с сумасшедшим?!        — С тобой же мы говорим, — рявкнул Жан, хватая девушку за руку. — Не кидайся, подожди, — попросил он тихо.        — Не зря Эрвин доверил ему командование, — поддержал Конни.       А Ходель не поверила в хороший исход, ведь если в чем-то уверен, то никогда не откажешься. Просто из стыда, чтобы доказать самому себе: «Я прав!». Лейтенант знает это. Чувствует даже ту же тошноту, что и Бертольд. Ему рассказывают невозможное, уговаривают на мир, но какой мир, если клинки оказались скрещены давно? Да и не Гувер зло, не на его плечах решение. Он просто солдат, как и все тут, ведомый командиром.       Его нужно устранить. Заговорить зубы и устранить. Ходель, поджимая губы, горела желанием прострелить ему сердце, пока юноша стоит к ним лицом. А повернется спиной — затылок.       Она же смогла, она предала Траут, она бросила Кенни, а они — почему они не могут?! На цель — любые силы! «Всякая потеря стоит свободы», — читалось в глазах Эрвина. А разведчики, за ним шедшие, не думают так же? Кровь на руках и вязкая жидкость в черепе, плохо напоминающая мозг, гул в ушах, беря за начало игры. Дальше — хуже.       Ответ Бертольда не заставил себя ждать, пролетел эхом меж разрушенных домов:        — Я поговорю, только если потом вы умрете!       Жуткий голос Гувера отразил на лицах разведчиков страх, смешанный с чувством предательства. Маленький огонек веры в старого товарища угасал с каждой секундой, подобно свечке у открытого окна.        — Я назову наши требования! — продолжал Бертольд. — Выдайте Эрена и сдохните наконец!        — «Вот же блять», — Ходель сжала кулаки гневно, пока остальные стояли застывшие, парализованные.        — Армин, все решили давно! — после паузы, пояснил парень.        — Кто?! Кто это решил? — голос Армина был выше.       Титан проговорил нечто невнятное, но, собравшись с силами, выкрикнул:        — Я! Вы умрете здесь, потому что я так сказал!       Арлерт шумно выдохнул:        — Как ты можешь?.. Я верил, что мне больше не придется слышать крики Энни! Достать ее можешь только ты! Ее хотят пустить на корм для скота, как ты не понимаешь?! — стал размахивать рукой, прибавляя речи фальшивую правду.       Бертольд не шелохнулся, хотя на лице его оказалась тень:        — Пусть! Если вы реально ее поймали, можете хоть сжечь! — враг перелетел на другую крышу, ближе к Арлерту.        — «Бесполезно», — скривилась Ходель.       По правое ее плечо стояла Микаса. Она решилась быстрее, кивнув головой в сторону Аккерман.       Точно прямо сказала: «Помоги», — но вскользь, оставив лейтенанту выбор. Ходель же увела взгляд. Нет, она не пойдет. Она не пойдет. Не пойдет, черт возьми, сражаться с Бертольдом на клинках. Если сейчас умрет, то какой смысл в дальнейшем. Смысл.       А он был когда-либо?       Когда, ребенком, она выбрала быть «убивающей»?

Со взрослыми не говорить, на глаза им не попадаться,

двери не открывать, в окна не выглядывать.

Самые простые правила. Пока ты малыш, а общество

столь скупо и необразованно, становишься куклой

в их руках. Безымянной, дешевой. Разве можно

сравнить маленького человека с не говорящим предметом?

Ходель сжала тонкое одеяло в ручке, боясь.

      Когда первый раз убила, долго стирая с рук, до ран, чужую кровь?

Ходель бросила стул, пошатнулась.

Широко раскрылись глаза, когда к лаковым

туфлям подтекла кровь. Раздался крик.

Крик громкий, заставляющий горло

покраснеть, а потом резко закашляться. Она

упала наземь. Пелена скрывала взгляд,

оставляя лишь разводы. Темное — форма.

Светлое — труп. Красное — внутренности,

которые Ходель готова выблевать прямо сейчас.

      Когда подпустила его слишком близко?

— Однажды я съела кусок льда,

надеясь на ангину, — рассмеялась наконец.

Оскар не разделял:

— Ради этого болеть?

— Сложно и грустно жить,

когда ты никому не нравишься.

В груди образовался неприятный комок.

— Мне нравишься.

— Что?

— Ты мне нравишься.

      Когда решилась?

Аккерман сделала глубокий вздох:

— Дайте сигарету.

— Странное согласие, — Кенни вытянул еще из пачки,

подав Ходель. — Тебе, к слову, ни разу не говорили

никуда не ходить с незнакомцами?

— Но мы же знакомы, — горький дым вылетел из рта.

      А может..?

— Кажется, у всех людей с долгом нет счастья.

Это нагоняет тоску.

— Счастье - абстрактное понятие. Можно быть рабом

и радоваться дождю, знаешь ли, — состроила недовольные лицо

— Разве дождь - счастье?

— А ты думала это нечто огромное? Глупость!

      Так что все это время она искала? Какое-такое счастье? Быть лучшей скорее проблема, что душит тебя перед сном обязательствами, приставляет к животу пистолет не метафорично. Переходишь дорогу всякому, подставляешь иных, уже не смываешь грязи с рук, ведь сама стала ею — самой настоящей гадостью, заменив человеческое.       Сердцу трепетно лишь в их присутствии. Людей, которых она .       Но если отвергнут. Пустой лист, легче стать невидимкой и отказаться, только бы не обжечься в конце. Найдется ли радость в таком? Глотать слезы и обнимать дрожащие плечи, чувствуя себя отвратительно-одинокой вошло в привычку, как сигарета по утрам. Уже кашляешь и ждешь, когда же на ладони покажется первая чернота — отмирающие органы.       Ей хочется, до одурения, любить. Смочь улыбнуться искренне, с нежностью и признаться. Возможно, с наивностью и детской глупостью. Но честно. Перед собой и другими.       Коснуться щеки Оскара и поцеловать.       Сказать Эрвину, что он ей родной.       Обнять отца.       Это же и есть признак счастья, об этом говорила Хистория? Всякий день с солнцем, хорошее вино вечером, долгие прогулки по городу, чай в кабинете Леви, шутки Жана, «доброе утро» от Саши, скромная улыбка Микасы?       Неужели все это время Аккерман смотрела на мир сквозь пальцы?       Не случилось обиды на себя.       Наоборот, невероятная легкость от понимания, и даже широкая, не безумная улыбка, блеск в глазах. Не ясно, от слез или яркого солнца, на пару секунд выглянувшего из облаков. Насколько же глупо — жить. Бессмысленно. Но чертовски приятно. Словно горький чай. Терпко, но вкусно.        — Что ты сделаешь, Армин? Ты трясешься от страха, оттягивая время? Чего ты ждешь, думаешь, я не понимаю, сколько бойцов окружают нас?        — Зачем же ты тогда…согласился поговорить? — Арлерт едва ли не сделал шаг назад, левая нога скользнула по старой крыше.        — Хотел проверить себя. Смогу ли я смотреть на вас серьезно, не умоляя о прощении. Гляди, я могу убить тебя, — выставил лезвие.       Руки его не тряслись, он оставался ровным. В отличии от разведчика, что едва ли выдерживал вес металла в руках.        — Ты избавляешься от нас, ведь мы адские выродки? — вопросил парень тише.        — Вы не виноваты. Но, понимаешь, по другому нельзя, — он показал ладонь, стараясь успокоить этим старого друга.       Удар клинком. Микаса оказалась позади. И глаза горели ярким пламенем. Она оставалась зла и решительна. Ее атака не стала успешной — Бертольд увернулся, потеряв лишь ухо, быстро срезанное бойцом. Их схватка была недолгой, а лезвия встречались столь часто, что напоминали щелчки маятника.

Он превратится, если я не вмешаюсь

      Гувер отбросил противника в сторону, та полетела вниз с крыши, но в тот же миг зацепилась гарпунами за дымоход.

Если допустить взрыв, они умрут

      Лейтенант, хватаясь за оружие, спрыгнула вниз. Последний вздох пропустила.

А они — мое счастье

Последнее, что запомнилось Ходель — глухой выстрел.

***

       — Капитан! — кто-то ударил по сердцу кулаком.        — Приказ Ханджи. Готовьте лошадей, — команда его была грозной, но сам он, его взгляд, оставался занят иным.       Леви махнул рукой, разрезая воздух, и повернулся в сторону организованного «медпункта».        — Что с командором Эрвином? — стал сыпать вопросами солдат.       Аккерман шикнул, продвигаясь вперед, меж людей стонущих от боли и страха. Пугающая картина, к которой невозможно привыкнуть. Люди без конечности, просящие вернуть ее в агонии, добавляют особой тревоги.        — Очухался. Ему же в подвал надо, — раздраженно пояснил, наконец отрываясь от навязчивой компании.       «Тш-ш-ш! Все уже хорошо!», — высокий женский голос справа. — «Тише, я аккуратно!», — и продолжает обматывать бойца бинтом. Хотя сама перемотана, будто на ней тренировались доктора.       Твердые шаги перебивали пульс. Казалось, словно он вовсе пропал. А коридор из раненых не кончался. И всякое лицо оставалось ему знакомым. Каждый вздох выходил прерывистым и сложным.       «Я сейчас введу обезболивающее», — уже другой. — «Я, знаешь, у меня, говорят, рука легкая», — а сам трясется от напряжения. И все равно общается, поддерживает.       Леви был пасмурнее тучи. Шел, видимо, на казнь, уже чувствуя петлю на шее и от того постоянно оттягивая в сторону воротник рубашки. Дышать стало нечем, запах газа въелся и боле не отставал.       Мужчина леденел перед картиной, рисовавшийся в голове: холодная кожа, податливые, мертвые руки, кровь, открытые глаза и широкие, на солнце, зрачки. Они у нее всегда были красивые и яркие. Умытое дождем, небо. Им нельзя. Никак нельзя блекнуть.        — Ходель? — позвал.       Она не двигалась несколько секунд, потом сморщилась и приоткрыла глаза настолько медленно, мало, боясь солнца и жизни.       Аккерман немедленно сел возле, столь растерянный, неважный теперь. Его ничего больше не волновало, кроме как девушка впереди.       Ходель высмотрела отца и, будто в детстве, выгнула губы, зарыдав:        — Мне больно, так больно, папа, больно..!       Аккерман приоткрыл рот, ища слова в собственном удивлении.       Он ничего не мог сделать, и только лишь позвать врача, что скажет с сожалением: «Ей больше этой дозы нельзя», и убежит тут же.       Леви не мог оценить состояния дочери, глупые мысли бились друг о друга, становились похожи на пургу. Он видел бордовую кровь на ее рубашке, на левой ноге с, наверняка страшным, увечьем, но подумать о последствиях не успел. Перебила.        — А что было, что было, — затараторила она, закрывая глаза рукой.       И Аккерман, перебарывая себя и взгляд, цепляющийся за ее раны, произнес:        — Бертольд мертв. Другие отступили, — сделал ненужные паузы, проглатывая мысли. — Ханджи дала приказ готовить лошадей: нужно доставить раненых за стены, как можно скорее.       Фоном рассказу служило ее тяжелое дыхание, сильнее сбивающееся от всхлипов и быстрых слез, от которых блестели щеки. Она все хватала ртом воздух и шептала о том, насколько же ей больно, не переходя на другие темы. Но остановилась сразу, стоило смыслу фразы: «Ханджи приказала», - дойти до нее. — А Эрвин?.. Эрвин?       Леви сбился и повторил первую букву дважды:        — К-колоссальный. Точную картину может рассказать сто четвертый, я… Не знаю, что точно у вас произошло, но Бертольду не удалось обратиться, — мужчина все еще не закрывал глаз, потому наконец зажмурился, и, лишь бы девушка меньше говорила, сберегая силы, добавил. — Вайсбрит жив.       Еще пара ее «больно», и Леви будет готов отрезать себе руку, только бы Ходель стало легче. Потому что смотреть на нее сейчас у капитана не оставалось никаких сил. Он чувствовал себя просто отвратительно, на душе грузом поместилась вина. Крошечная по размеру и слишком тяжелая, заставляющая горбить плечи и с трудом не падать вниз.        Она протянула еще одно долгое: «Па-а-па-а-а..!», как говорила последний раз в детстве, вовсе маленькой, и Аккерман дрогнул:        — Основной корпус не станет ждать их. Отправятся раньше, — вторил мужчина, но от обещаний Ходель не становилось легче.       Девушка смотрела в сторону, на кого-то, но впереди была пустота. Ходель, хмуря брови, прошептала нечто невнятное и махнула в сторону своего ведения:        — У-уходи, — пробормотала напряженно.        — Ты кому, Ходель? — спросил тихим.        — Ч-черт, тебя еще не хва-тало..!        Девушка задержала на отце недолгий взгляд. Она, может, и хотела бы рассказать, но оказалась увлечена тем, кого не существовало. В бреду, забыв про боль, твердила: «Я не знаю, не могу», — словно ее подначивали на что-то.        — Ходель, здесь никого нет, — наклонился ниже. — Ты слышишь?        — Она глу-пая, папа, — поджала губы. — Мама глупая.       Стало неуютнее прежнего. Не ее выдумки, а призрак оказался здесь, касаясь головы и плеч своими тусклыми прозрачными пальцами. Ледяными, несущими смерть.        — Папа, папа, я, — она втянула воздух сквозь зубы. — Я поняла, — подняла правую руку, ища его ладони.       Капитан с широко открытыми глазами взял девушку за руку некрепко. Все будет совсем по-другому, слишком, неправильно! Самозванец не замечал нарастающей паники за слоем стыда. Леви сделал столько ошибок, и они не остаются незамеченными. Ходель же стала таким человеком из-за него. Вышло, что он виноват. И исправляться уже поздно.       А Ходель, как и в детстве, так не считала:        — Папа, — всхлипнула, улыбаясь скорбно, но искренне. — Я, ока-зывается, вас всех люблю: и Оскара люблю, и дядю люблю, — она помедлила. — И тебя люблю.       Аккерман вернул к ней растерянный взгляд:        — Тоже…тебя люблю, Ходелин

Конец