Ходель не носит юбки

      Голова болела ужасно, а в памяти хрупкими хлопьями опадали воспоминания. Словно, наполовину сожженное письмо, они оставляли за собой столько вопросов, на которые не было ответа.       Ходель лежала в больничной палате, уже привыкшая к запаху лекарств, но отвыкшая от полного одиночества. Первые дни даже думать о ком-то не хотелось и не позволялось: спала круглые сутки. На третий день стала, вглядываясь в темный потолок, вопрошать: «А что случилось то?». Вылазка, Райнер, Бертольд. Решила, что нужно его устранить. Даже из пистолета, вроде, выстрелила — но то в конце. А что было между выстрелом? А что после? Словно все — сон, и не ходила Аккерман за стены.       Резкая, скорая пуля… глаза открыла при медицинской сестре. Первое, что та низенькая и лупоглазая девчонка сказала: «Стену Мария вернули!», — да с такой радостной улыбкой, что Ходель оставалось лишь усмехнуться. Ей то какое дело — вернули или нет? Тогда работница, повертев плечами, попросила лейтенанта не волноваться и отдыхать, потому что в ближайшие дни к ней закрыт свободный вход. И даже родственников не пустят. С той фразой медицинская сестра стукнула карандашом о серенькую тетрадь, как бы ставя точку.       То, что все важные люди живы, Ходель узнала раньше всего, и потому не рвалась нарушать правила.       Точнее, успокаивала себя этим.       Душа снова стала похожа на деготь от собственного страха. Было страшно смотреться в зеркало, потому что повязку на правой щеке Ходель ощущала прекрасно, как и рану под ней. До чего страшен станет шрам? И что подумают они?       Но хуже было не от шрамов — из-за ноги.       Свежи чувства бессилия внутри. Помнит, как бокал из рук выпал, стоило врачу произнести «хромота». Какая-такая хромота? Она и хромая? Ее старались успокоить, мол, с тростью не плохо, с тростью просто легче — болеть же будет, ой, как болеть первые года. У Аккерман все тело тряслось от ужаса и эмоций, она хватала воздух ртом, как рыба, а потом вдруг сгибалась, затыкая уши. Слишком громко снаружи: град за окном, шелестят листы, хрипит врач.       Она же лейтенант — ей нельзя. У нее в руках пистолет и клинок, а как же УПМ? В отставку семнадцатилетнюю девушку? В отставку до совершеннолетия?       По щекам долгое время катились слезы, Ходелин сжимала одеяло сильно, а потом скидывала его, но не помогало, и тогда бросала в стену все, что попадалось под руку.       Совершенно ненужная. Никому не нужная станет. Ходелин задыхалась и хваталась за горло в такие моменты, не понимая, как жизнь повернулась в столь отвратительную сторону.       Ее ценой за судьбу прочих стали перечеркнутые планы. Не то чтобы их строили, как пирамидку, но ведь все кубики подписаны по алфавиту! Знаешь, что на что поставить, если захочется. А теперь они пусты. Простые деревянные игрушки, не имеющие под собой подсказок.       Оскару такая не нужна — точно не нужна. Он, святая Сина, посмотрит жалостливо и улыбнется через силу: «Конечно, еще люблю». Не любит! Кто полюбит?       На пятый день разрешили доступ к больной. Ходель с самого раннего утра не спала, смотрелась в ненавистное зеркало: бледная, с повязкой на щеке, и неровными волосами. Уж не знает, как можно было сражаться, обрезав половину локонов, но теперь имела совершенно непонятную стрижку и горела желанием ее поправить. Ножниц ей не давали, и потому Ходелин заплела косу. Настроение создавалось тревожное.       Первым появился отец. Ровно в восемь и две минуты зашел, видно, что спешил, хотя и спокоен. А волосы от ветра все равно дыбом, убраны неаккуратно.        — Как ты? — первый его вопрос.       Младшая Аккерман, словно зверек, вглядывалась в родителя опасливо, а потом скрестила руки на груди, уводя взгляд:        — Ближайший месяц — хуево. Остальную жизнь — так себе.       Он выдохнул с облегчением. Язвить Ходель начинает лишь тогда, когда чувствует себя хорошо. А потому не появилось обычного раздражения в ответ на ее слова.        — Я переживал, — признался Аккерман, садясь на стул возле ее койки.       Ходель облизнула губы и пару раз хлопнула глазами, стараясь в это поверить:        — Что за черт произошел тогда?        — Если хочется слушать до секунды — спроси у Эрвина. Он обещал зайти к двенадцати.        — Нет, пап, что вообще было, я ничего не помню, — выделила девушка. — С выстрела не помню.       Леви помедлил. Может, и хорошо, раз не помнит. Сам бы хотел забыть ее измученное лицо.       Он рассказал ей ровно столько, сколько бы дочь хотела услышать: про Бертольда, про сражение с ним, и как Микаса тоже не осталась без пары шрамов, что потом Эрвин придумал просто отвратительный план, в котором чуть ли не умер, пусть и достиг цели, а после — подвала.        — Дядя — титан, — хмыкнула шокировано. — Звучит, как не смешная шутка.        — Зато он жив, — поддержал Леви.        — Правда, — согласилась тише. — Но я все равно на него покричу, — горькие мысли заполонили голову, сменив тему. — Я много думала эту неделю, если честно. Вот что мне теперь делать, а? С такой ногой? Скажи.        — Жить, — ответил, не думая. Словно истину. — Думаешь, что-то изменится? Разве что перестанешь работать в разведке.        — Да как же? А вне разведки — что? Куда, — торопилась Ходелин.        — А чем ты занималась обычно? — приподнял бровь.       Ходель усмехнулась: в выходные она совсем не отдыхала. После ухода из полиции осталось множество связей, которые девушка все еще поддерживала. Не очень то законно, а если и законно, все равно прибыльно. Там и не нужно быть без трости.        — Ну, разведка не была основным моим занятием, — протянула Ходель. — Но дело же не…в работе.        — А в чем?       Ходелин сразу занервничала, опуская руки, сомкнутые в замок. В людях дело. Она боится остаться одна. Но спросить: «Не собираешься ли ты считать меня беспомощной, ведь я снова в самом низу?», — было слишком прямо.        — Ты тогда, когда битва кончилась, говорила со мной. Ты помнишь?       Ходель промолчала, а потом внезапно, несвойственно себе, кивнула кротко. Солгала. Ничего она не помнит!        — И что я тебе ответил? Если сказал, что люблю, подумай головой, с чего бы мне тебя бросать?       У Ходель широко открылись глаза, она вжала голову в плечи:        — Я правда спросила? — прошептала девушка. — О, Сина. Ой, нет, это так страшно, я больше не спрошу, мне раза хватило, — говорила быстро. — Ой, я…       Ходель посмотрела ему в глаза непонимающе, но улыбка сама собой появилась на ее лице. Ужасно неловкая и счастливая:        — А что на такое отвечают…? «Спасибо»?        — Я обычно молчу.       Она стукнула его по плечу несильно:        — Я это поняла уже!       А Леви прикрыл рот рукой, словно собирался рассмеяться. И она тоже. Тоже была счастлива.

***

      Где-то через полчаса дверь с грохотом ударилась о стену, маленькая картина на стене качнулась.       Пара секунд полного молчания, а после — громкий крик:        — Оскар, ты придурок! — Ходель потянулась в его сторону, ударяя кулаком о постель.       А Вайсбрит снова того не заметил, и Леви посчитал это смешным и глупым.        — Как ты себя чувствуешь?! — не унимался юноша, бессовестно приземляясь на дальней стороне ее кровати.        — После того, как ты зашел — ужасно! Что ты кричишь, а, идиот, ты хоть представляешь, а, как я переживала! Вот сейчас встала бы и ударила тебя!        — Да ты и без вставания ударишь!        — А что — на шутку похоже? — Ходель нахмурилась. — А если правда не встану, то что?        — Встанешь, куда ты денешься? Поползешь, если очень захочешь, — он был серьезен, однако их диалог на повышенных тонах таковым не казался.       Леви с высоты своего возраста или простого опыта смотрел на них, как на полных дураков. И не двигался, словно слился со стеной, хотя и хотел уйти — делать ему здесь было боле нечего.        — А хочешь — понесу тебя, да ты скорее стрельнешь в меня, чем согласишься, — он махнул рукою в сторону.        — Конечно, а как иначе? — не унималась. — Ты, что же, и дальше в разведке остаешься? Не понял еще?        — Остаюсь и надолго! Там такое, Вы ей сказали? — обратился он к капитану, который считал, будто про него забыли, и от того не ответил, удивленный. — Про огромные озера, моря, про песок, которому не видно конца и края?        — На кой черт мне твой песок! — Ходель отбросила косичку назад. — Ты, Оскар, дурак! Я за стенами живу, а как дальше жить — не знаю! А ты про песок! И что мне делать теперь?        — Спрашиваешь у меня? — попросил пояснить тише. И глаза его загорелись.       Ходелин тоже помедлила:        — Спрашиваю…        — А знаешь, — Вайсбрит вскочил. — А выходи за меня замуж!       Раздалось громкое: «Что-о-о-о?», Ходель вся вытянулась, вертя головой в стороны живо:        — Убирайся, Оскар! Ты, придурок! — она все искала, что бы в него бросить, и в руки попала книга с тумбы.       Юноша соскочил с кровати и за несколько шагов оказался у двери, а как в него полетел корешок, захлопнул ее, словно сбежал.       Ходель хватило на два возмущенных больших вздоха. И Оскар снова показался:        — Это «Да»?       Лейтенант замерла, так и не сделав третьего вздоха. Волнение захлестнуло, Ходель за пару секунд успела обдумать всякое решение, и вновь вспомнить про будущий шрам, посмотреть на ногу, о которой Вайсбрит прекрасно знал.        — Да! — выкрикнула, бросая в его сторону уже тяжелую подушку.       Она ударилась о, снова закрытую, дверь, а после — о пол.       Аккерман не сдерживала обеспокоенности, мандража и прекрасно понимала, насколько сильно раскраснелась. Повернула лицо на отца. Тот был не менее шокирован. Даже рот приоткрыл, хоть и сомкнул губы, опомнившись.        — Да? — переспросила она.        — Да, — повторил за ней Леви.        — Ой-ой-ой, — заныла Ходель, закрываясь ладонями. — А как же, а как? К алтарю — с тростью? Папа, ты ведешь меня, ясно тебе, под руку ведешь!        — Веду? — переспросил он, опуская голову к полу. Перед глазами поплыло.        — А-а-а, — протянула дочка снова. — А, папа, подходит? Ходель Вайсбрит — подходит?       Леви не ответил сразу. На лице почему-то отразилась недолгая грусть, пусть и без признаков горечи:        — Нет, Аккерман было лучше.        — Па-а-апа-а-а! Да что ты… улыбаешься? Чего смеешься? Я тут страдаю, а он улыбается!