Война Алого и Черного пламени

Корабль приближался к столице, ярко освещенной утренним солнцем. По небу медленно проплывали огромные облака, за которыми виднелась чистая и безграничная синева. Мужчина с седыми волосами и такого же цвета короткой бородой стоял на самом носу корабля, вглядываясь в приближающиеся очертания Королевской Гавани. Кожа на руках его была уже по-старчески складчатой, да и худое обветренное лицо исполосовали морщины, однако сейчас оно выражало наслаждение окружающей обстановкой и этим прекрасным утром. Давос Сиворт плыл в Королевскую Гавань. Вблизи уже виднелся и порт, и рыбный рынок, переполненный покупателями, и неприступные стены столицы, и большие Речные ворота, и возвышающийся над всем этим величественный Красный замок. Глядя на вроде бы и знакомый до боли, но в то же время сильно изменившийся за последнее время, берег Черноводного залива и лежащие на нем окраины города, сир Давос неожиданно для самого себя погрузился в давнишние воспоминания о той, прошлой жизни, которую он провел именно здесь. Тихий плеск воды, еле слышное неразборчивое гудение приближающегося порта, мерное покачивание корабля на сверкающих от солнца волнах — все это располагало к размышлениям и заставляло сира Давоса окунуться с головой в свои немного печальные, но в то же время счастливые мысли. Раньше Луковый рыцарь знал здесь каждый камушек, каждую отмель, каждый тайный ход в город и каждого торговца, готового принять контрабанду. Словно наяву ему перед мысленным взором предстали картинки из прошлого: вот он плывет по этим местам в ночи на своей «Черной Бете», сливающейся с темными еле заметными волнами и облачным небом, неслышно, как тень, скользя по гладкой воде Черноводного залива, не первый раз он здесь, не первый раз выполняет такую работу, а сердце все равно чуть-чуть замирает от волнения… Как же давно это было… Тут на него нахлынули еще более ранние воспоминания, смутные и отрывочные, похожие больше на сон. Блошиный Конец, страшная вонь и грязь, стоящие плотно друг к другу, построенные Боги знают из чего, жилища, другие дети, такие же грязные и голодные, как он сам… Он уже и не помнил, как вырвался оттуда, как удалось ему попасть на борт «Бродячей кошки», зато ему отчетливо представился тот день, когда галеи Ночного Дозора окружили их, и как казнили потом их капитана… А после всего этого — контрабандистская жизнь, война, Станнис в осажденном Штормовом Пределе, знаменитое судно с луком и соленой рыбой, наказание за бывшие незаконные дела и служба у короля… Он до сих пор иногда вспоминал угрюмого и серьезного, не способного, как многим казалось, даже на улыбку Станниса Баратеона. Давос бился за него здесь же, на Черноводной… До сих пор его охватывал леденящий душу ужас, когда он вспоминал зеленый, пожирающий все живое и неживое, огонь. Он потерял тогда четырех сыновей, корабли и чуть не погиб сам. Сколько он прожил на острове, среди соленой воды и острых камней после битвы? Он слышал тогда голоса Семерых, он до сих пор точно знал и верил в это. Он чудом не погиб. И вновь Станнис, темница, Ночной Дозор и бедная малышка Ширен, Джон Сноу, Дейенерис Таргариен, новая страшная война, победа над Королем Ночи, сожженная дотла Королевская Гавань… и в тот момент Давосу казалось, будто спокойной жизни и вовсе не существует, что невозможно остановить все те ужасы, что непрерывно творятся в мире. Однако все наладилось, как бы это странно ни звучало. Все пришло в порядок, и он достиг, наконец, того счастливого окончания, словно ему открылась последняя прямая и светлая дорога, без поворотов в никуда и темных завихрений. Давосу вдруг стало необычайно грустно, и в то же время сладкое чувство охватило его от всех этих воспоминаний. Такой огромный путь лежал за его плечами… «Я превратился в старика, и удел мой ясен теперь…», — думал он, но не было в его сердце горечи, лишь покой. Вдруг позади раздался звонкий девичий голос и вырвал Лукового рыцаря из глубин его собственных размышлений. — Дедушка! Он обернулся. Вот она — полная ему противоположность. Такая юная, такая наивная и беззаботная. При виде девушки ему в голову снова ударили мысли о собственной старости, которые, впрочем, без труда перебивались восхищением прекрасной молодостью. Милая и стройная Ширен, которая и так всегда была очень хороша, сегодня казалась по-особенному красивой, должно быть, от того что глаза ее сверкали нетерпением, неутолимым желанием жить в этом мире и любить все вокруг. И весь ее небрежный и такой живой образ отлично сочетался с счастливым и добрым утром. — Дедушка, ну скоро мы уже приедем? — весело спросила она, подбежав к нему, и, не дожидаясь ответа, продолжила: — Ах, какой прекрасный день сегодня! Она подняла руки и потянулась, улыбаясь небу и солнцу. — Скоро приедем, моя милая, — ласково ответил Давос. — Мне так не терпится увидеть отца! И дядю Станниса тоже! — суетилась Ширен. — Посмотри-ка туда, — рыцарь приложился своей немного колючей щекой к ее щеке, чтобы смотреть как бы с ее точки зрения, и указал на огромную часть порта, где были пришвартованы корабли королевского флота. Ширен внимательно уставилась туда. — Видишь большой корабль с красивым таким резным носом? — Ага. — Это галея твоего отца, — торжественно произнес Давос. — И знаешь, как она называется? — он улыбнулся. — «Ширен», в честь меня! — светясь от счастья, заключила Ширен. Она прекрасно знала о существовании этого корабля, но все равно не могла отвести от него восторженного взгляда. Давосу иногда жалко было внучку, от того, что Стеффон не взял ее с собой в Королевскую Гавань, а оставил на воспитание деда и бабки на скучном Мысе Гнева. Уж как Ширен тогда просилась с ним… Но Стеффон был непреклонен. Впрочем, отчасти Давос понимал решение своего сына. Да и Ширен очень быстро смирилась с этим. Она ни о чем не могла горевать подолгу. — А вон там «Буйный ветер», дедушка, посмотри! — восторгалась Ширен. — Это корабль дяди Станниса, да? — Да, моя милая. И пока девушка любовалась стоящими в порту кораблями, а сир Давос предавался своим мыслям, их судно приблизилось к самому причалу. Как оказалось, и Стеффон, и Станнис встречали их сегодня здесь. Увидев обоих своих сыновей, сир Давос просиял. Смуглые, подтянутые, с сильными руками и очень похожие друг на друга, они стояли у причала, ожидая пока пассажиры корабля сойдут на берег. В них без труда можно было узнать настоящих моряков, и Давоса даже тронула гордость. Рядом со Станнисом стояла молодая женщина, под платьем у которой явно виднелся чуть округлившийся живот. Сир Давос видел жену своего сына впервые, хотя знал, как ему казалось, о ней абсолютно все, благодаря письмам Станни, которые тот регулярно отправлял отцу. Линда не была девицей знатного рода, да и красавицей ее назвать было сложно, однако при одном только взгляде на девушку Давос понял, что его сын не ошибся в выборе. Пока корабль швартовался, Ширен чуть ли не подпрыгивала на месте от нетерпения, а когда, наконец, спустили трап, и один из матросов ловко спрыгнул на причал, чтобы помочь всем остальным сойти с корабля, она, не подавая ему руку, на всех парусах слетела с борта и побежала к отцу. Тот уже приготовился обнимать дочь. — Папа! — взвизгнула она и бросилась ему на шею. Стеффон заключил дочь в объятия и закружил ее на месте. — Ширен, да ты никак выросла на целых пять дюймов! — произнес он. Та в ответ лишь звонко рассмеялась и вновь принялась обнимать отца. Пока Стеффон здоровался с дочерью, Давос подошел к старшему сыну. Они тоже обнялись. Станнис познакомил отца со своей женой. Она кротко улыбнулась Луковому рыцарю. Затем и Стеффон, которого Ширен все-таки отпустила, переключившись на дядю, подошел к Давосу. — Здравствуй, отец! — Стеффон! — он заключил сына в объятия, похлопал того по спине, вновь отдалился, положив руку ему на плечо и вгляделся в его лицо. — Дай хоть посмотрю на тебя! Стеффон улыбнулся, тоже глядя на отца, примечая изменения, произошедшие в нем за время разлуки. Кажется, у Давоса появилось несколько новых морщин и борода стала длиннее, однако в целом отец был все тот же… Стеффон перевёл глаза на брата, его жену и без умолку болтающую с ними Ширен. Лицо сира Давос вдруг помрачнело. — Ты до сих пор не передумал? — печально спросил он у сына. — Я не могу, отец, прости…

***

Этим же вечером старая компания собралась в Малом Чертоге. Это не был пир или званый ужин. Вместо короля с королевой, знатных лордов и рыцарей, все присутствующие здесь превратились просто в Джона, Дейенерис, Тириона, Бриенну, Подрика, Сэма и Серого Червя. Просто старые приятели, что столько всего пережили вместе, и встретились, наконец, полным составом после долгой разлуки. Атмосфера стояла самая что ни на есть уютная и дружеская: свечи теплым светом мерцали в своих канделябрах, еда была вкусной, напитки крепкими, за столом то и дело раздавался смех, а под потолком кружили добрые призраки прошлого, навевая на всю компанию давнишние воспоминания. — Сэм, — Джон с уже зарумянившимися от выпивки щеками обратился к другу, прихлебывая из своей кружки. — Что там Тормунд? Они подают хоть какие-то признаки жизни? — А ты разве не знаешь? — Все формальные обращения давно уже были оставлены. — Он же недавно приезжал в Винтерфелл. Спрашивал про тебя, между прочим. И еще про кое-кого тоже, — Сэм улыбнулся, бросив мимолетный взгляд на Бриенну. Та покраснела, как юная девица, после этих слов. Такой смущенный вид очень плохо вязался с ее внушительным ростом и званием Леди-командующей Королевской гвардией. — По правде сказать, — Сэм на секунду задумался, — он особенно не унывает. — Еще бы, Тормунд, я полагаю, может продержаться в печали примерно столько же времени, сколько я в состоянии провести без вина, — заявил Тирион. — Ничтожно мало, ты хочешь сказать? — улыбнулся Джон. Тирион хмыкнул. — Его сыновья, — продолжал Сэм, — все такие же рыжие, как он сам, а жена — ух! Наверное, единственный человек бойчее Тормунда — его жена. Все рассмеялись. Жаль только что Тормунда не было с ними. Очень уж он не любил все эти южные земли, тем более, он теперь сделался Королем-за-Стеной, и не хотел оставлять свой народ. — Он ругал вас, Джон, — Сэм с укоризной посмотрел на короля с королевой, — что у вас три дракона, а вы все никак не можете почтить нас своим визитом. Он просил передать… В общем, если дословно: «Пусть садится на свою огнедышащую ящерицу и летит к нам сюда, а то совсем уже изнежился в своем каменном замке. Задницу он что ли боится отморозить? Хар-р!» — скороговоркой произнес Сэм. Джон ничего не ответил. Он и вправду чувствовал вину за то, что так редко бывает дома, но каждый раз он убеждал себя, что быть королем — его наипервейший долг, как бы сильно ему ни хотелось сбежать от всего этого к Тормунду за Стену. Джон боялся лететь в Винтерфелл, потому что знал: от этого будет еще больнее. Он любил жену и дочь, но свое бремя он так и не смог полюбить, и оно постоянно давило на него, заставляя мучиться и терзаться. Сколько бы он не прожил в Красном замке, его дом оставался на Севере. Сколько бы он не носил фамилию Таргариен, душа в нем была волчья. Но Джон терпел все это молча, стараясь задвинуть подобные мысли куда подальше, исполняя свой долг Хранителя Семи Королевств исправно. Ни Сэм, ни тем более Тормунд не понимают, что визит домой стал бы для него пыткой, такой же, как если бы ему кинжалом расковыряли старую, зажившую уже рану. Он свыкся с той жизнью, которой он жил теперь, и не хотел нарушать ее порядок. Быть может, он был неправ, быть может, такое поведение делало его трусом, но Джон не мог и не хотел по-другому. Дейенерис, которой он, разумеется, ничего этого не высказывал, и сама видела, что творится у мужа на душе, но тоже молчала. Оба знали друг о друге почти все, и знали, о чем стоит говорить, а о чем не стоит. Признаться честно, Дени и сама иногда винила себя в том, что Джон несчастен здесь. Но это был лишь его выбор, и он сделал его много лет назад, когда предпочел ее своему дому и прошлому. Они переглянулись, не сговариваясь, и в глазах у обоих мелькнуло понимание. Тем временем разговор, очевидно, уже перешел в другое русло. — Скажи-ка, Под, — заинтересованно спрашивал Тирион у рыцаря, — что все-таки ты тогда сделал с теми проститутками? — Что? — Пейн явно искренне не понимал, о чем говорит Ланнистер. Он нахмурился на секунду, а потом брови его вновь разъехались и Подрик расплылся в улыбке. — С теми, к которым вы с Бронном меня потащили, чтобы «отблагодарить» за спасение? — Он вдруг рассмеялся. — Эх, Бронн… — задумчиво ответил Тирион, не разделяя веселья Подрика, — жаль, что столь неприятная болезнь сгубила его так скоро… Сир Давос поперхнулся своим вином, все замолкли, и Пейн перестал смеяться. Получилась некая минута молчания в честь Бронна Черноводного, героически погибшего в борьбе с таинственным заболеванием, которое часто подхватывают заядлые любители дешевых борделей. — Впрочем, он грозился пристрелить меня из арбалета, когда вы, — он сделал полупоклон в сторону Дейенерис и Джона, — отказались провозгласить его верховным лордом Простора. Хотя это решение было оправдано, ничего не скажешь. Вон, Джейме изначально считал это плохой затеей… — Тирион сделал очередной глоток вина и опять обратился к Пейну. — Ну так что же? — Я им пел… — И все? — разочарованно спросил Тирион, который ожидал узнать какую-нибудь грязную тайну прежнего тихого и стеснительного Подрика, а получил такой скучный ответ. — Ну да. — Эм... Мило. После этого почему-то снова воцарилось молчание. Тирион почти никогда не упоминал своих брата и сестру в разговорах. Видимо, это была одна из немногих тем, которые он не мог обратить в шутку, поэтому сейчас, когда он вспомнил вдруг о Джейме, всем стало как-то неловко и печально. — Что же, Подрик, не растерял ты свой талант? — спросил Давос, разрядив тем самым обстановку и вернув всем прежнее непринужденное состояние. — Ну, спой и нам что ли, чем мы хуже проституток? — подбодрил его Тирион. Подрик начал было отнекиваться, но смысла в этом уже не было. Поняв, что от него не отстанут, он затянул печальную песню «Время моей любви». Голос Подрика, лишь немного огрубевший со временем, но по-прежнему приятный, разливался по комнате, словно легкий весенний ручей, и наполнял души старых друзей сладкой горечью. Все окончательно погрузились в омуты своих мыслей, утопая в них с головой, погружаясь все дальше и дальше в прошлое. Уж больно тяжелым, насыщенным и долгим было оно у них. Особенно для Тириона многое значила эта песня, и он невольно пожалел, что Подрик начал петь именно ее. Перед ним тут же всплыл веер воспоминаний: вот те же самые слова напевает ему нежный голос Тиши, ее руки ласкают его, вот перед ним их уютный домик у моря… А потом… У него в ушах до сих пор раздавался звон серебряных монет, ее крики, хохот и похабные шутки гвардейцев, они все до единого поимели ее… Он отомстил отцу за это. Словно как сейчас он чувствовал смрад и вонь отхожего места и видел арбалетную стрелу, торчащую из живота великого Тайвина Ланнистера, Льва с Бобрового утеса. Тирион уже не слышал Подрика. «Золотые руки всегда холодны, а женские — горячи», — эти слова сами пришли на ум, словно знали, что самое время им всплыть на поверхность. Шая, с тяжелой цепью на шее, ее хриплая предсмертная мольба, возникли у Тириона в памяти… Он вдруг вспомнил свое путешествие в Миэрин. Там был юноша, Юный Гриф, прелестный мальчик… Тирион даже не знал, что в итоге случилось с ним… Подрик особенно печально и протяжно пропел последние слова песни, так, словно вся ностальгия и печаль, переполнявшие комнату, были вложены в его голос, все долго еще молчали, не желая выбираться из далеких глубин своих мыслей. — М-да, Под, ты умеешь поднять дух компании, — проговорил спустя долгое время Тирион, взболтнув головой, словно желая изгнать из нее неприятные отголоски прошлого. Все встрепенулись, взглянули на него как-то изумленно, словно удивились, что они все еще сидят здесь. — Послушайте лучше анекдот. Как-то раз я пришел в бордель, взяв с собой осла и пчелиные соты…