Война Алого и Черного пламени

Слегка переливающиеся, подобные лунному сиянию, волосы, вихрем летящие за ней, еще несколько секунд виднелись впереди, пока девушка не завернула за угол. Видно было только их и огромную белую волчицу, не отстающую от своей хозяйки — остальное скрывалось в тени ночи. Гулкий топот маленьких каблучков по каменной дорожке моментально стих. Пара секунд, и Ренли остался в полной тишине, прерываемой лишь редкими шорохами, шелестом листьев и далекими пьяными голосами прислуги, которая повеселилась в честь праздника не меньше, чем знатные лорды и леди. Эйлинор уже давно убежала, но перед его глазами все еще стояло ее лицо в обрамлении мягких серебристых волос. До сих пор он видел ее светящиеся глаза… Эти глаза были для него всем, но именно из-за него из них текли горькие слезы. По ее разрумянившимся щекам, алым губам текли слезы обиды, ненависти, ей было больно. Из-за него. Как он посмел назвать ее так, тронуть ее… Но Ренли не мог иначе. Ему тоже было адски больно. Весь праздник он наблюдал за ними. Ренли видел каждый взгляд, который Старк бросил на нее, каждый жест, который она делала в его сторону, видел, как им было хорошо вдвоем. Любое, едва заметное прикосновение, любой смешок, все эти их многозначительные улыбки резали по его сердцу, словно мечом. И он пил, бокал за бокалом, заливая свое горе вином или элем — он уже не помнил — каждый новый мелкий порез, чтобы облегчить боль, забыть о них, и, что ж, это сработало. Он потерял счет выпитым кубкам, а вместе с ним и рассудок… А потом она ушла из зала, и Робб за ней… «И что они делали в этом злосчастном саду? Нет, я должен был быть на месте Старка, и никто другой! — На секунду в нем вспыхнула прежняя ненависть к Роббу и утихшая было ревность проявилась вновь. — Убить его мало!» — Ренли сжал кулаки, представляя, как он набьет ими ненавистную волчью морду. Но через секунду его руки вновь безнадежно опустились. Он снова вспомнил Элли… «Разве мне решать, с кем она должна быть?» — Ренли совсем запутался, потерялся. Еще несколько минут назад он был уверен, что прав, считал, что имеет право прикасаться к ней, целовать ее без ее согласия. Этот поцелуй… Ренли никогда его не забудет. Ее губы были словно глоток прохладной воды после целого дня, проведенного в сухой, жаркой, мертвой пустыне… Но он не имел права на этот глоток, он должен был скорее умереть от жажды, чем силой забирать то, что ему не принадлежит и принадлежать не может. Он не имел права дотрагиваться до ее волос, до ее руки, до ее сердца. «Мне больно, — говорила она, — я прошу тебя…». «Она умоляла меня отпустить ее, а не смог… Я идиот, последний ублюдок, как я мог принуждать ее…», — думал Ренли, то сжимая кулаки с такой силой, что ногти впивались в кожу и вены выступали на запястьях, то расслабляясь полностью, будто у него вовсе не осталось воли. Нестерпимая боль разрывала сердце. Из груди вырвался странный звук, похожий то ли на вой, то ли на рычание, полный досады на самого себя и горечи, от которого у любого, кто мог бы услышать этот звук, непременно по коже бы побежали мурашки. Ренли запустил пальцы в волосы, сжал руки в кулаки, до боли, словно хотел вырвать их с корнями, все разом, и слезы брызнули из глаз, непрошеные и горячие. Он опустился на корточки, продолжая дрожать от отвращения к самому себе. Хотелось кричать и кричать, чтобы сорвать голос, чтобы легкие обливались кровью, чтобы весь замок услышал… Он не мог себе позволить такой роскоши. Ренли просто сидел, скрючившись в своей странной позе, абсолютно неподвижно, запустив пальцы в волосы, подобно каменной статуе, которую склонный к экстравагантным решениям скульптор вздумал поставить именно в такое положение. А пламенные бури в его душе все никак не хотели успокаиваться, выжигая все внутренности, чтобы остался один лишь бесчувственный пепел. — Ты сейчас скальп с себя снимешь, идиот! Ренли, уже ушедший глубоко в свои терзания, вздрогнул от неожиданности. Ему вдруг захотелось истерически рассмеяться. Этот голос с нотками надменности, холодности, ощущения превосходства над собеседником, даже некой постоянной насмешки, — последнее, что он ожидал услышать здесь. — Иди в пекло, Киван! — выкрикнул Ренли со всей возможной ненавистью в голосе и резко поднялся на ноги. Последнего, очевидно, делать не стоило. В глазах потемнело и Ренли покачнулся. Если бы в нем сохранилась хоть капля наблюдательности, он заметил бы, как Киван слегка вздохнул, будто с облегчением, увидев его, но Ренли направлял остатки власти над собой на то, чтобы удержаться на ногах и не стереть с лица озлобленное выражение. — Ты чего так орал? — холодно спросил Киван. — Тебе какое дело? — Хотел позвать мейстера, — ехидно ответил кузен и криво улыбнулся, — думал, что у кого-то крыша поехала. — Проваливай отсюда! — тупо выкрикнул Ренли, снова готовый наброситься на кузена. — Так что произошло? — не унимался Киван. Ренли не понимал, с какой стати кузен так сильно интересуется его проблемами, и решил, что Кивану всего-навсего непременно нужно было знать все обо всех, именно поэтому он и допрашивал его. Как бы там ни было, терпение Ренли было на исходе. — Не твое собачье дело, говорю же! Ох, как же Ренли бесила эта самовлюбленная рожа. Синяки на лице Кивана уже давно зажили, а на носу появилась маленькая горбинка, при виде которой Ренли даже почувствовал толику удовлетворения. Может сломанный нос будет напоминать Кивану о том небольшом проигрыше, который доказывает его слабость. Но воспоминания о прошедшей драке вновь вернули его к мыслям об Эйлинор, ведь именно грязные слова Кивана заставили его тогда устроить во дворе мордобой. А теперь он, Ренли, обозвал ее еще хуже, чем кузен тогда… И снова сердце защемило в груди, а в горле образовался ком. — Ты чего? — спросил Киван, слегка удивленный столь мимолетными изменениями в лице кузена. Тот только покачал головой. — Отвали! — буркнул Ренли, грубо толкнул Кивана в плечо, убирая его с дороги, и стремительными шагами отправился куда-нибудь подальше от кузена. Удивительно, но Киван даже не стал орать, что Ренли поплатится за свою грубость. Он просто молча и задумчиво посмотрел ему вслед, а потом так же быстро и целеустремленно, как кузен, направился в противоположную в сторону. Ренли шел, не разбирая дороги, снова и снова прокручивая в голове все произошедшее. И снова боль пронзала его сердце каждый раз, как он вспоминал ее умоляющий взгляд. Но теперь ко всем тем ужасным чувствам прибавился еще и гнев. Гнев, злость и отвращение к самому себе. Сдерживать их внутри было все сложнее и сложнее, Ренли казалось, что еще секунда, и он взорвется прямо на месте. Он невольно представил, как его внутренности разлетаются в стороны, и кровь разбрызгивается по каменным стенам… — А-а-а! — вдруг низко прорычал Ренли, будучи не в силах больше сдерживаться. Он уже почти дошел до своей комнаты, и тут так удачно, или, наоборот, неудачно подвернулся этот черный коридор. Со всего размаху он ударил кулаком по шершавой каменной стене. — Гнусный поступок! — вырвалось у него, и снова бедная стена получила удар. Рука тут же загудела от такого жестокого обращения с ней, но чем большую физическую боль испытывал Ренли, тем легче ему было справляться со своими переживаниями. Они переполняли его настолько, что казалось, будто его просто разорвет на части от этого урагана, поднявшегося в душе. Он снова и снова бил многострадальный камень, и с каждым ударом ему становилось легче. Он чувствовал, как на руках появляются сначала маленькие ссадины, которые постепенно разрастаются, и вот алая горячая кровь уже начала оставлять на камне свои следы, а Ренли с все большим и большим энтузиазмом бил его, будто вся его жизнь зависела от того, насколько сильно избитыми окажутся его кулаки. Он неотрывно смотрел в одну точку с искривившимся лицом, сжав зубы до боли, лишь изредка издавая похожие на рычание звуки, он чувствовал, как руки превращаются в кровавое месиво. Все тело уже дрожало. Последний удар, очередной синяк, кровавый след, и все. Кажется, хватит. У него просто не осталось сил. Ренли истощил себя и эмоционально, и физически, чтобы не чувствовать ничего, кроме усталости. Он зашел в свою комнату, почти не соображая, что происходит, однако машинально подошел к столу, где стоял графин с вином. Он и без того был сегодня ужасно пьян, хотя переживания его слегка и отрезвили. Но Ренли хотел забыться совсем, уснуть, чтобы не видеть снов. Он не заметил, как чуть ли не залпом опорожнил весь графин, и упал на кровать.

***

На утро обо всем выпитом пришлось пожалеть. Ренли с большим трудом разомкнул веки. Солнце, судя по всему, уже приближалось к середине неба: вся комната просто купалась в его желтоватых лучах. От столь яркого света Ренли поморщился. «Лучше бы вообще не просыпался…», — такова была его первая в это утро мысль. Голова болела так, будто Ренли вчера бился ей об стену. Но на самом деле он бился вовсе не ей. Ренли, с трудом сфокусировав зрение на своей руке, сжал и разжал кулак, чувствуя, как корочки запекшейся крови медленно разрываются и из маленьких трещинок между ними начинает просачиваться розоватая жидкость, как обычно бывает со ссадинами. Даже простыни слегка испачкались за ночь. Во рту все пересохло, словно он не пил целую вечность. С протяжным стоном Ренли сел на постели, комната вокруг закружилась. Все вчерашнее казалось каким-то бредовым сном. «Сейчас я пойду к Элли, упаду ей в ноги и буду умолять о прощении…», — решил он после недолгого воспроизведения в памяти картин их ночного, мягко говоря, разговора. У него не укладывалось в голове, что он мог так говорить с ней и так поступать. Это просто немыслимо, это был не он, разве он мог бы даже подумать о ней так гнусно… Ренли просто не хотел верить в это. «Да, пойду, но для начала нужно найти где-то разбавленное вино, иначе я скончаюсь раньше, чем успею выйти из башни». Как только Ренли поднялся на ставшие ватными ноги, в голову резко ударил очередной поток боли, и от этого ему стало мутно. Видимо, не стоило вчера смешивать что попало. Ренли, пошатываясь, прошелся по своей комнате, но обнаружил лишь валяющийся на полу под столом пустой графин. Он даже пошарил в шкафах, чего обычно никогда не делал, но и там ничего не обнаружил, кроме слоя пыли толщиной в полдюйма, старых пожелтевших писем и непонятно откуда там взявшихся нескольких засохших лепестков. Пока Ренли ходил по комнате, его преследовал ужасный запах пота, от которого тошнило еще сильнее, и исходил он, судя по всему, от него самого. Ренли стянул с себя грязную рубашку, поднес к носу, но тут же пожалел об этом и, сморщившись, швырнул ее в сторону. «Непременно надо будет помыться…». Еще раз недовольно оглядев свои покои, он провел рукой по растрепавшимся волосам и вышел в коридор. Здесь было намного прохладнее и темнее, чем в залитой солнцем комнате, и Ренли глубоко вздохнул. Самая ближняя дверь — он знал — вела в комнату Кивана. Как ни странно, кузенам приходилось быть соседями даже тут. После недолгой внутренней борьбы между желанием утолить жажду и нежеланием видеть двоюродного братца, в которой первое одержало победу, он направился в сторону двери Кивана. Грубо ударив в нее пару раз, Ренли, не дожидаясь ответа, вошел внутрь. Дверь не была заперта, на его счастье, Киван был в комнате, хотя, судя по его виду, он только что откуда-то вернулся. Ренли было абсолютно плевать, откуда. За время, пока Киван, пребывавший в полном недоумении от неожиданного визита кузена, молчал, Ренли успел оглядеть его комнату, кстати сказать, та была аккуратно прибрана, в отличие от его собственных покоев, обычно походивших на помойку, и заметил на маленьком столике со стеклянной столешницей то, что искал. Там стоял красивый позолоченный поднос с изысканным хрустальным графином, парой кубков, еще одним странным напитком и кувшином, который-то и был нужен Ренли. Увидев столь желанный напиток, он был уже не в силах что-то говорить, к тому же горло пересохло настолько, что любое слово прозвучало бы как предсмертный хрип, поэтому Ренли просто стремительно прошагал к тумбочке, схватил кувшин и жадно припал губами прямо к его горлышку. Только теперь к Кивану вернулся дар речи: — Ну и наглый же ты! — возмущенно выпалил он, осознав, наконец, что Ренли бесцеремонно ворвался в его комнату и точно так же бесцеремонно сейчас берет его вещи. Но Киван тут же замолчал, глядя на кузена. Тот был без рубашки. Ренли так жадно пил разбавленное вино, что светло-бордовая жидкость стекала вниз из уголков рта по шее, на которой тонкая смуглая кожа скользила по кадыку, с каждым глотком совершающему движения вперед и назад. Дальше темные струйки стекали ниже прямо по обнаженному мускулистому торсу. Грудная мышца Ренли вздрогнула от мимолетной судороги. Киван сглотнул и тяжело выдохнул воздух. Ренли, наконец, оторвался от кувшина и взглянул на кузена. Киван молниеносно отвел взгляд от него. — В следующий раз, когда ты так беспардонно ворвешься в мои покои, не успеешь и переступить порог, как этот кинжал уже полетит в тебя, — холодно заявил Киван, указывая в сторону тумбочки, где действительно лежал поблескивающий золотой кинжал с рукоятью, украшенной рубином. — Спасибо за гостеприимство, — Ренли, значительно теперь подобревший, лишь усмехнулся и вышел вон. Но не успел он снова дойти до своей двери, как у него на пути нарисовалась большая фигура в белоснежных доспехах и такого же цвета длинном плаще. — Матушка? Что ты здесь делаешь? — Иду к лорду-деснице, если он еще жив после вчерашнего, мне нужно было кое-что с ним обсудить… — Бриенна не договорила, потому что, приблизившись к Ренли, поморщилась и произнесла: — Фу, Ренли, от тебя разит, как от винной бочки! Весь пошел в дядюшку! И как вам только удается столько пить? Ренли потупился и угрюмо промолчал. Бриенна еще сильнее присмотрелась к нему. С самого рождения Ренли она находилась рядом с ним. Бриенна не была уверена, что ей удалось стать для Ренли настоящей матерью, такой, какой стала бы для него родная мать. Но она отдала ему все, что могла. Несмотря на полное отсутствие кровного родства между ними, она полюбила этого златовласого мальчишку, как собственного сына. Она помнила его первый шаг, его первое слово, первую драку. Помнила, как он впервые взял оружие, она сама вложила меч в его руку и некоторое время учила искусству боя. Но не успела Бриенна и глазом моргнуть, как Ренли вырос. Тирион забрал его в Королевскую Гавань, сама она стала Леди-командующей Королевской гвардией, и они с Ренли отдалились друг от друга. Бриенне казалось, что она совсем не знает его. Но она по-прежнему любила Ренли той самой нежной, материнской любовью, на которую способны только женщины, даже те, что сделаны из стали, как Бриенна. — Что с твоими руками? — недоуменно спросила она, когда ее взгляд случайно упал на костяшки его пальцев. Ренли поспешил спрятать руки за спину. — Все хорошо, матушка. — Покажи мне… — растерянно попросила она. Ренли, не видя смысла в дальнейших спорах, нехотя выставил руки вперед. Под пронзительным взглядом матери ему стало не по себе от того, что он так мало общается с ней. Бриенна была самым близким его человеком в далеком детстве. До четырех лет он жил с матерью в Утесе Кастерли. С переездом в столицу все изменилось. Им редко удавалось поговорить по душам как прежде, она не могла обучать его бою, потому что ей хватало своих служебных забот. Ренли начало казаться, что у матери не хватает на него времени. Но самая значительная перемена произошла после разлуки длиной в пять лет, когда он жил в Утесе Кастерли один. Ренли слишком вырос. — Пойдем, — просто сказала Бриенна. Ренли покорно последовал за ней в свою же комнату. Спустя некоторое время на столе уже стоял тазик воды и пузырек с какой-то мазью, а Бриенна, невесть откуда доставшая шелковый платок, сидела рядом с Ренли на кровати. Своими несуразно большими, похожими на мужские руками она заботливо смазывала его запекшиеся ссадины остро пахнущим снадобьем и перевязывала его ладони, неумелыми движениями обматывая ткань вокруг костяшек пальцев, стараясь делать все это как можно бережнее. — Расскажи мне, Ренли, что с тобой происходит? — Бриенна сама толком не могла понять, что за порыв накатил на нее сегодня, но ей хотелось помочь ему, позаботиться о нем так, как раньше. Пусть Ренли был уже не мальчик, но она наблюдала за ним все время с тех пор, как он вернулся в столицу. Несмотря на то, что разговаривали они мало, Бриенна видела, как что-то гложет Ренли. А сегодня он показался таким потерянным, что она просто не смогла больше смотреть на это спокойно. — Ничего… — буркнул Ренли. — Ренли, ты можешь мне довериться. Я знаю, быть может, я не самая лучшая мать, но… — она умолкла, не зная, какие доводы может привести. — Ну что ты, матушка? — Ренли почувствовал укол совести. «Она во всем винит себя…». — Я просто… — начал Ренли, не понимая, хочет он вообще говорить обо всем или нет. Ренли не привык грузить кого-то своими проблемами. Даже собственную мать. Тем более собственную мать. Ведь гораздо легче было слепо выплескивать их на невинных людей и вещи… Но что-то в нем оборвалось, когда она устремила на него свои большие сапфировые глаза, и Ренли, сам не отдавая себе отчета, одним духом выложил ей все, что происходило между ним и Элли, утаив однако подробности вчерашней ссоры. Произносить их вслух было бы слишком мучительно. Бриенна слушала молча, и с каждым его словом она проникалась его рассказом все больше и больше. Да, эта ситуация была ей знакома. — Ренли… — произнесла она, выслушав его до конца. Но как она, Бриенна, которая никогда не умела показывать свою любовь, которая совершенно ничего не смыслила по этой части, как она сама считала, что может дать ему совет? Вся ее любовь, которую она испытывала к мужчинам, была скорее пыткой для нее и до сих пор иногда отдавалась в сердце болью. Сначала Ренли Баратеон, потом Джейме… Все кончалось одинаково. Нет, одному все-таки история с Джейме ее научила. — Человека невозможно удержать, заставить полюбить себя насильно. Из этого никогда ничего не выходит. Отпусти ее, Ренли… Если она хочет уйти, отпусти ее. Так будет лучше.