Война Алого и Черного пламени

На Королевскую Гавань полупрозрачной синеватой пеленой легли сумерки. Сады и дворы уже потихоньку пустели, люди подтягивались к замку. Близилась ночь. Аланнис встретила Лорона уже в коридоре. Парень был очень возбужден тем фактом, что им предстоит провернуть такую захватывающую авантюру, и поэтому прямо-таки светился. Она вопросительно посмотрела на него, он кивнул, улыбаясь, и оба направились в комнату Теона. Брат сосредоточенно изучал какую-то карту при свете догорающей свечи, когда они вошли. — Я раздобыл лодку, — с порога заявил Лорон, неимоверно довольный собой, — она будет ждать вас там, где… — Тихо, Пайк, — шикнула Аланнис, — не надо обсуждать это здесь. Теон хмуро взглянул в окно. Небо стало черным, как крыло ворона, ни звездочки не видно. Только в одном месте темноту разбавляло сероватое пятно: луна, скрывающаяся за облаками. — Пора, — серьёзно произнес он. За несколько часов до этого Два с половиной дня. Именно столько времени понадобилось Кейтилин, чтобы люто возненавидеть комнату, в которой она прожила почти всю жизнь и в которой раньше души не чаяла. Ее мягкая кровать, покрытая дорогим покрывалом, большое окно с легкими шторами, которое всегда раньше было открыто и позволяло морскому ветерку проникать в комнату, маленький столик с зеркалом — все это Кэт больше видеть не хотела. Отчасти потому что это место стало теперь ее личной тюремной камерой, отчасти из-за того, что оно напоминало о беззаботном прошлом, которое оказалось безвозвратно утеряно. Теперь ее покои вызывали такое отвращение, что она готова была поскорее уехать куда угодно, даже в Орлиное Гнездо, лишь бы больше не сидеть тут взаперти. Однако в глубине души Кэт понимала, что теперь свободы ей не видать, где бы она ни оказалась. Больше никогда. Она станет женой Хамфри Аррена, если он конечно не убьет ее или не вышвырнет после того, как узнает, что Кэт лишилась невинности до первой брачной ночи, и будет жить далеко от дома, от родителей (впрочем, Кэт рада была уехать подальше от отца, которого она теперь ненавидела точно так же, как свою злосчастную комнату). От Теона. Вот его непременно нужно забыть… Хотя как бы Кейтилин не старалась себя обмануть, она понимала, что кроме Теона, ей в этой жизни ничего не надо… Пару раз она всерьез решила, что лучше было бы умереть, чем жить той жизнью, что ее ждет, однако способа покончить с собой она здесь не нашла. Окна ее были наглухо заперты. Отец видимо догадывался, что может учудить Кейтилин. Удавиться самостоятельно без веревки было невозможно. Все колющие и режущие предметы из комнаты вынесли во избежание возможных попыток перерезать вены. Хотя у Кэт не забрали иголку для шитья. Но столь изощренный способ самоубийства не прельщал даже несчастную невесту, и она вскоре отказалась от этой затеи. Сегодня шел третий день ее заточения и по совместительству первый день, когда она не плакала, не рыдала, не кидалась подушками и вела себя, как вполне адекватный человек. Кейтилин казалось, что у нее просто закончились все эмоции, будто она истратила все имеющиеся запасы на предыдущие истерики. Сейчас она, как послушная леди, сидела в кресле, и — о, Семеро, — вышивала свой свадебный плащ. Будто не она несколько часов назад рвала и метала, недовольная перспективой выходить замуж за Хамфри. Теперь же серебристые стежки постепенно укладывались на красно-синюю ткань, чуть менее аккуратно, чем обычно, потому что руки Кейтилин слегка дрожали, но по-прежнему красиво. Мысли в голове были мутными и непонятными, она ни на чем не могла сосредоточиться, и пальцы ее двигались машинально, а губы насвистывали какую-то глупую песенку, которую она услышала где-то еще в детстве, и с тех пор эти стихи каждый раз приходили ей на ум, когда она переставала думать о чем-то специально и терялась в своей голове. Кэт вышивала большой выпученный глаз форели, когда в мыслях более-менее прояснилось, и она неожиданно для самой себя четко вспомнила ту ночь после именин, когда отец запер ее в комнате. Он сказал ей тогда столько ужасных слов… Что она позор всей семьи, что теперь по всему Вестеросу непременно поползут грязные слухи о ней, что он не верит, что она его кровь, а спустя несколько минут он и вовсе заявил, что Кэт ему больше не дочь и никогда ей не станет. Что он с радостью передаст этот тяжкий груз Арренам, если они все еще согласны ее забрать, и что он даст им любое приданое, лишь бы позор Кэт не лежал на его семье и не портил будущее его ненаглядным сыновьям… А ведь отец тогда не знал, что Кэт натворила за несколько минут до всего этого. Не знал, что она уже осквернена, что она теперь женщина, и при том грязная, испорченная женщина… Кейтилин мало отвечала отцу в ту ночь, потому что прекрасно чувствовала свою вину. Умом она понимала, что каждое сказанное им слово правда, но Кэт не в состоянии была так просто справляться с собой, и эмоции, как бы она ни старалась подавить их, всегда, абсолютно всегда, брали над ней вверх. Поэтому Кэт и кричала, и плакала, и вырывалась, однако ей хватило самоконтроля для того, чтобы не оскорблять отца в ответ. Она не помнила, как уснула в ту ночь, но на следующее утро она окончательно поняла, что наделала. За этим последовали два дня непрерывных истерик, и самое ужасное то, что причиной их была не только обида на отца и нежелание сидеть в заточении, но и злоба на саму себя и свое безрассудство. Кэт настолько глубоко погрузилась в тот вечер, что не заметила, как остановила свое шитье. Она невидящими глазами смотрела точно в недоделанный глаз рыбины, и ей казалось, будто этим страшным глазом за ней наблюдает ее отец. «Позор семьи! Ты мне не дочь!» — все повторял знакомый голос в ее голове. Руки уже тряслись крупной дрожью, пальцы ослабли, иголка из них улетела куда-то под кресло, катушка с глухим стуком упала на пол и покатилась, разматывая нитку, серебристой струйкой ложащуюся на ковер. Ком встал поперек горла, все лицо свело судорогой, однако Кэт была не в силах плакать. Она глубоко вздохнула, встала с кресла, бросила на него плащ. Плащ, который уже в ближайшие несколько дней окажется на плечах Хамфри Аррена. Мимо упавшей катушки, бесшумно ступая по мягкому ковру, Кэт прошла к окну, выглянула в него. Рама была плотно заперта, на стекле красовались красивые резные решетки. «Живу в такой изысканной клетке, — Кэт истерически хмыкнула. — Спасибо, что хоть ставни не закрыли, а то получилась бы настоящая темница». Пока она стояла, неотрывно глядя на кусочек моря за окном, Кейтилин даже удалось успокоить дыхание и унять дрожь в теле. Упорно отгоняя мысли о той ночи, в которую одновременно столько всего произошло, она приходила в более-менее стабильное состояние, но стоило ей вспомнить… Впрочем, сейчас она была готова снова взять в руки плащ и как ни в чем не бывало продолжить свое занятие, если бы не раздался стук в дверь. Кэт равнодушным тоном разрешила войти. За дверью оказалась служанка, принесшая обед и, как обычно, Эдмар Талли. Родной отец Кэт теперь стал ее тюремщиком. Дочь вывела его настолько, что он следил, чтобы даже входившие слуги не говорили ей ни слова. Полная девушка, немного шокированная тем, что за ней пристально следил такой важный лорд, молча поставила поднос со свежим ароматным супом и горячей булочкой на столик перед креслом и печально взглянула на стоящий тут же остывший и совершенно нетронутый завтрак. — Вы совсем ничего не кушаете, миледи… — произнесла она и тут же, вспомнив, что ей нельзя разговаривать с «заключенной», испуганно обернулась на Эдмара. Однако тот не сделал никаких знаков, чтобы служанка замолчала. Пара невинных фраз ничего не изменила бы. — Поешьте обязательно, — понизив голос, произнесла служанка. — Особенно булочки вкусные сегодня вышли, попробуйте их непременно. Служанка открыла глаза так широко, как только могла, произнося последнюю фразу, и чуть заметно кивнула. Потом поклонилась Кэт, пожелала приятного аппетита, вопросительно взглянула на лорда Эдмара и, получив немое разрешение, поспешила удалиться из комнаты. Отец обвел взглядом покои Кэт. Его глаза остановились на кресле, где лежал скомканный плащ, на катушке серебристых ниток, валяющейся на полу. Потом он оглядел саму девушку, которая упорно не желала на него смотреть. В один момент, Кэт боковым зрением заметила, что отец вроде как собирался что-то сказать, но видимо передумал и молча вышел, закрыв за собой дверь. За этим послышался привычный скрежет ключа в замке и удаляющиеся шаги. Кейтилин не хотелось есть совершенно. Она даже с силой не смогла бы затолкать себе в горло хотя бы кусок съестного. Да если бы она и была голодна, Кэт принципиально не стала бы притрагиваться к пище. Она вознамерилась соблюдать свой негласный протест до последнего. Однако… Служанка сказала что-то про булочку… И что же значил ее взгляд? Кейтилин была почти уверена, что просто так девушка не стала бы рисковать, все-таки Эдмара она определенно побаивалась. Кэт медленно подошла к столу, неуверенно взяла мягкий, душистый, еще обжигающий хлеб в руку. Разломить булочку значило бы показать, что она все-таки сдалась и взяла еду. Это показало бы ее слабость, и отец, она не сомневалась, оказался бы доволен тем, что его радикальные меры действуют… Кэт этого не хотелось. Но служанка… «Вдруг там скрыто что-то такое, что гораздо важнее моей гордости!» — подумала Кейтилин и, не намеренная больше сомневаться, разломила булочку. Румяная корочка захрустела под ее пальцами, на поднос посыпались мелкие крошки. Кэт взглянула на открывшуюся ей еще мокроватую от свежести мякоть. Что и требовалось доказать. Внутри булочки кто-то запек маленький кусочек пергамента. На Кэт снова тяжелой волной обрушилось беспокойство. Она непослушными пальцами выковыряла из хлебной мякоти маленькую записку, развернула и судорожно начала читать. «Вспомни, о чем мы говорили, когда услышал маленький львенок. Если готова на это — дай знать. Ответишь «Да» — жди в полночь». Подписи не было, но она и не требовалась. От одного только вида знакомого почерка по спине Кэт побежали мурашки. Сколько раз в прошлом она читала эти самые размашистые, чуть неаккуратные буквы ночью, при свете догорающей свечи, чувствуя запах воска, дерева, пергамента и любви… Сколько раз слезы выступали у нее на глазах, когда она видела эти сбивчивые, насквозь пропитанные искренними, сильными, взаимными чувствами, предложения… Вот и сейчас ей захотелось плакать при виде всего лишь трех обрывистых фраз. Не больше секунды ей понадобилось, чтобы понять смысл записки. Не раздумывая, она судорожно открыла ящик, выудила оттуда перо, обмакнула его в чернила, вывела аккуратными мелкими буквами «Да» на обратной стороне записки и только потом задумалась… «На что ты соглашаешься, глупая? — закралась в голову мысль. — Предать всю семью. Окончательно лишиться чести. Бросить тень на своих братьев, даже на малыша Акселя, которому едва ли исполнилось три…». Кейтилин сжала в руках кусочек пергамента. Зажечь свечу, пару секунд — и никакой записки как не бывало. А Теон будет ждать. Кэт была уверена, он будет ждать. И она вспомнила все. Ей казалось, будто в ее памяти запечатлелась каждая секунда той ночи. Их ночи. Кэт очень хотелось искренне раскаяться в своем поступке, но она не могла себя заставить… Она и правда желала по-настоящему пожалеть о содеянном. Но, как бы Кэт себя не переубеждала, она ни капли не жалела. Ей хотелось возненавидеть Теона за то, что он сделал это, но она только проникалась все большей любовью к нему, как только вспоминала те долгие счастливые мгновения, его прикосновения, тепло его тела рядом с собой и нежность… Теперь, как ей казалось, они с Теоном точно были неразделимы, словно тонкая, но прочная настолько, что невозможно разорвать, красная нить связала их. Она не сможет без него и без его любви. Она убьет и себя, и его, они оба превратятся в пепел вместе с ничтожным кусочком пергамента, если она сейчас сожжет его. Она сотрет все их прошлое и будущее с лица земли, вместе с этой бумажкой. «Отец сказал мне, что я ему больше не дочь. Выйти замуж за кого скажут, родить детей, быть примерной женой — все это долг Кейтилин Талли, дочери лорда Эдмара Талли, и, получается, не мой». Верила ли в эти слова сама Кэт? Не совсем. Она ведь прекрасно знала, как отразится ее побег на будущем ее семьи. Но что это за семья такая, которая продает ее чужому человеку, предупредив об этом в последний момент? Кэт запуталась. До самого заката она провела в терзаниях. Кэт беспокойно наматывала круги по комнате, сминая в пальцах записку. То она останавливалась у окна, оглядывая море, которое могло бы стать ее домом на несколько предстоящих дней, если она согласится, то садилась в кресло и брала в руки до сих пор недоделанный свадебный плащ. Она перечитала текст, написанный Теоном, больше сотни раз за этот день, а на свое наскоро нацарапанное согласие она взглянула с сомнением и того больше. Однако решение все никак не приходило. Ближе к закату Кэт была почти в отчаянии. Приближалось время ужина, а вместе с ним и ее последний шанс донести свой ответ до Теона. Служанка придет к ней последний раз и принесет еду. Метания, метания, метания. Кейтилин не могла прекратить их. Лишь только она останавливалась на одном решении, как в голову тут же возвращались мысли о другом исходе, о возможных последствиях ее выбора, и вновь она оказывалась между двух огней. «Самая первая, пришедшая на ум мысль, всегда оказывается правильной», — в конце концов сказала себе Кэт, услышав в коридоре приближающиеся шаги. Она была уверена: если бы они с Теоном не перешли все границы еще тогда, ночью, о побеге сейчас она бы даже и подумать не смела. Но сделанного не воротишь, и Кэт в любом случае окажется опозорена, если сбежит или если выяснится, что она не девственница. Одно другого не лучше. Как Кэт и ожидала, ужин принесла та же самая служанка, готовая забрать у нее ответ. Ее снова сопровождал Эдмар. Как только девушка наклонилась над столиком, Кэт подошла к ней якобы для того, чтобы оглядеть свой ужин и незаметно сунула ей в карман свернутую бумажку. Теперь оставалось только ждать…

***

Свечи в комнате мерцали желтоватым светом, отчего все вещи отбрасывали причудливые тени. Хрупкое пламя слегка подрагивало, грозясь в любой момент погаснуть. Тени тоже шевелились вместе с пламенем и были похожи на диковинных зверей. Кейтилин, которой ожидание показалось ужасно долгим, залезла в постель на случай если-кто зайдет к ней вечером, но глаз не сомкнула ни на секунду. Теперь, кажется, пришло время. Как можно тише Кэт выбралась из постели, беззвучно ступила босыми ногами на холодный каменный пол. Сердце тут же заколотилось в груди, как безумное. Только сейчас она в полной мере осознала, что творит, и в душе постепенно поднимался настоящий страх наряду с угрызениями совести и новыми сомнениями. «Отец сам виноват, — убеждала она саму себя, — не надо было насильно заставлять меня выходить за Хамфри, не надо было заключать помолвку без моего согласия… Не надо было запирать меня и отрекаться от меня!» Но Кэт знала, что виновата во всем сама. Чувство вины и беспокойство никуда не уходили. Что если их поймают? Кэт судорожно вздохнула, решив, что ни за что не отречется от уже сделанного выбора. Она шагнула на ковер, и шаги тут же стали кошачьими, беззвучными. Кэт судорожно открыла сундук. Крышка предательски скрипнула. В этом не было совершенно ничего страшного и такой звук, донесшийся из ее комнаты, не должен был показаться подозрительным даже ее отцу, однако сердце Кэт устроило очередной залп быстрых ударов. Она дрожащими руками начала копаться в своих многочисленных платьях. «Не то… — мысленно повторяла она, — опять нет…». Ей вспомнилось, как она выбирала наряд для первой встречи с Теоном после их продолжительной разлуки. Она тогда красовалась перед зеркалом и совершенно легкомысленно рассказывала Бриндену все… «Какая же я дура! И была, и осталась!» — подумала она, но продолжила рыться в своих вещах, подбирая наряд для побега. Наконец, Кэт нашла то, что искала: удобное дорожное платье неброского коричневого цвета — в самый раз для такого случая. Она застегнула последнюю пуговицу ровно в тот момент, когда в дверь ее комнаты неожиданно постучали. Кейтилин чуть не захлебнулась в волне паники. Некоторое время она просто тупо стояла на месте, соображая, что ей делать. Однако Кэт довольно быстро справилась с собой и неслышно шмыгнула в кровать, натянув одеяло до подбородка, чтобы прикрыть свою одежду, явно не предназначенную для спанья. — Кто там? — стараясь говорить сонным голосом, спросила она. — Это я, Кэт, — за дверью раздался голос Рослин, и через несколько секунд мать отворила дверь. «О, Семеро, пусть она ничего не увидит и не заподозрит, я умоляю», — думала Кэт, глядя на мать с выражением лица невинного сонного ребенка. Рослин тихо прошла по комнате и уселась на кровать дочери, не произнося ни слова. Некоторое время мать просто смотрела на нее, и с каждой секундой в ее глазах появлялась все большая теплота. Что бы ни делала Кэт, Рослин продолжала любить ее, как самое дорогое, что у нее есть. Такова участь матерей — души не чаять в своих детях, несмотря ни на что. — Хотела пожелать тебе спокойной ночи, — Рослин ласково провела рукой по лицу Кейтилин, убирая со лба огненно-рыжую прядь. Она замолчала, улыбаясь чему-то своему, а потом вновь заговорила: — Помню, как я тебе пела колыбельные в детстве. Хостер все время рассказывал тебе страшные сказки, а потом ты не могла уснуть и плакала, потому что тебе снились кошмары. — Да… — Кэт не хотела, совсем не хотела сейчас все это вспоминать, но она была не властна над своей памятью, и картинки из детства уже замаячили перед глазами. — Ты говорила, что Хостер сам этого всего боится и спит со светом, а я смеялась… Рослин печально улыбнулась. — Как же быстро ты выросла, Кейтилин… Я понимаю, ты молода, и твои ошибки…естественны. Прости отца, прости нас, что мы идем на такие меры, но это все ради тебя, поверь мне… — такие банальные, бессмысленные, казалось бы, слова обретали смысл, когда их так искренне, со слезами боли в голосе произнесла Рослин. — Знай, милая, — продолжала мать, — ты навсегда останешься моей маленькой кошечкой, моей любимой дочкой. Где бы ты ни была, я буду рядом, я всегда буду любить тебя. Помни об этом. Я верю, что рано или поздно, когда у тебя появятся собственные дети, ты поймешь нас с отцом… Кейтилин, чувствуя, как в горле нарастает ком, мешающий говорить, молча кивнула. Рослин еще раз тепло, но печально улыбнулась и нежно поцеловала дочь в лоб. — Спокойной ночи, моя девочка, — она встала. — Сладких снов! Как только мать вышла, как всегда заперла дверь и звук шагов в коридоре стих, Кэт снова вскочила. Сердце ныло, его словно защемило в груди после этого разговора. Со всей силы сжимая зубы, чтобы не рыдать, Кейтилин подошла к зеркалу и стала наскоро заплетать волосы в тугую косу. Слезы уже вовсю текли по щекам, наполняли глаза и мешали видеть. Но Кэт игнорировала их. Она больше никогда не увидит мать, не услышит ее ласковый голос, не почувствует тепло материнских объятий… «Зачем я это делаю? — Кэт непослушными пальцами застегнула пряжку на плаще. — Как же больно… — Накинула капюшон. — Мама переживет это?» — Наконец проверила, нигде ли не видно рыжей косы. Кэт сглотнула горький ком, вставший поперек горла, и вытерла слезы рукавом плаща. «Конечно переживет! — твердо решила она. — И возненавидит меня непременно, так же как отец, потому что я это заслужила!» Кэт думала так и успокаивалась, ведь гораздо легче предавать того, кто ненавидит тебя, чем того, кто любит.

***

Идея сбежать вместе к Кейтилин Талли казалась Теону и безумной, и заманчивой одновременно. Вот получается парочка: дочь мастера над законами и сын мастера над кораблями… Теон, вероятнее всего, никогда не решился бы на это, не подтолкни его Аланнис. Однако теперь все решено и плевать он хотел на любые доводы разума. Он железнорожденный, и он возьмет свое. Кэт жила в Кухонном замке, там же, где и ее отец с матерью. Приблизившись ко входу в башню, Теон и Аланнис спрятались в тени каких-то бочек и мешков, чтобы выяснить обстановку. — Всего один часовой у входа, — заверил всех Теон, вглядываясь во тьму, — из новых, не Безупречный. — Предоставьте это мне, — шепнула Аланнис. Она поправила волосы, выскользнула из укрытия и направилась ко входу в башню. Через секунду Теон услышал: — Не устали здесь стоять, сир? — сладким голосом пропела сестра. — Какой я тебе сир? — грубо ответил стражник. — Вы такой сильный и благородный, я подумала, что вы рыцарь. — Да нет, я не рыцарь никакой, что ты… — смягчился мужчина. — А ты кто? Тебе что-то нужно? — Просто хотела на вас поближе взглянуть. А может вы хотите отдохнуть, м-м? Теон явно услышал, как стражник похабно хихикает, и смачный поцелуй, а через секунду раздался страшный звук скользящей по плоти стали и предсмертное хрипенье. — Давай быстрее! — позвала Аланнис. Теон вышел из-за угла. Аланнис вытерла кинжал об одежду стражника, с перерезанным горлом лежащего на земле, и убрала обратно в ножны. Он еще бился в конвульсиях, и кровь из его горла хлестала, как из прорванной трубы. Теон с отвращением смотрел на это, впав в какое-то странное оцепенение, не в силах отвести взгляд. — Что встал, Теон? Первый раз труп видишь? У нас по-твоему много времени? Теон действительно впервые видел настолько… свежий труп. Он с трудом отвел взгляд от неприятного зрелища. И устремился в башню вслед за сестрой. — Кэт! — Теон скорее поскреб в дверь, чем постучал. — Я тут, — послышалось из-за двери, — только мне не открыть… — Как ты собираешься ее вызволять? — поинтересовалась Аланнис, глядя на брата. — Сейчас, отойди. Теон пошарил у себя в карманах, достал какую-то изогнутую железку и скрючился над замком. С этого момента время для Аланнис потянулось раз в десять медленнее. — Ну, скоро ты? — нетерпеливо спросила она. — Ты до утра будешь ковыряться? — Да подожди! — Теон снова пошевелил свою железку и приложился ухом к замку. Спустя еще несколько нестерпимо долгих минут он воскликнул: — Есть! Инструмент Теона легко провернулся в замке, раздался долгожданный щелчок, и замок открылся. Дверь, слегка скрипнув, отворилась. Кэт, уже полностью готовая, стояла прямо за ней. Недолго думая схватив подругу за руку, Теон потянул ее за собой. — Все в порядке? — спросил он, когда они бежали по лестнице вниз, во двор. Кейтилин ничего не ответила. Они выбежали на улицу. — Боги, Теон, это что? — с трудом ворочая языком и подбирая слова, спросила Кэт, остановившись у черной груды, которая несколько минут назад была живым стражником. — Без жертв обойтись не удалось, — с досадой буркнул он, таща девушку за собой. — Кэт, быстрее, потом все узнаешь. До южной стены они добрались без происшествий, однако тут появилась новая загвоздка. Мифические ступени в скале, в существовании которых до этого заверял их Лорон, найти было невероятно трудно, особенно в кромешной темноте ночи. Они как слепые кроты шарились в траве рядом с крутым обрывом. — Ничего не выйдет, надо вернуться! — выговорила Кэт, которая находилась уже на грани истерики. Теон сжал ее руку. — Вот! — Аланнис все-таки удалось обнаружить спуск. — Рано раскисла, кошечка. Все, Теон, вниз я с вами не пойду, — заявила сестра. Они встали друг напротив друга. — Спасибо, Ланни… Спасибо большое за помощь! — серьезно произнес Теон. — Да уж, что бы ты без меня делал, — ухмыльнулась та. — Прощаться надо… — Теон продолжал говорить серьезно. — Возможно, мы больше не увидимся. — Что, пустишь слезу? — поддела его Аланнис. Ей было очень тяжело отпускать брата, а его чуть ли не торжественный тон только сильнее вводил в тоску. — Не дождешься, — Теон, наконец, улыбнулся. — Прощай, братец! Аланнис заключила Теона в объятия. Он в ответ крепко прижал ее к себе. — Задушишь… — промямлила она. — Нет уж, так просто ты от этой жизни не отделаешься, — хмыкнул Теон. — Ну все, идите, — Аланнис похлопала брата по плечу, — прощай, Кэт. Бледная Кейтилин кивнула. — Прощай, Ланни, — бросил вслед Теон. И они с Кэт нырнули в темноту. Спуск оказался очень крутым, а ступени — маленькими и скользкими. Идти по ним было почти так же опасно, как карабкаться по самой скале. Несколько раз Кэт чуть не покатилась кубарем вниз, и если бы Теон не поддерживал её, она непременно свернула бы шею. Оба вздохнули с облегчением, когда ступили ногами на мягкий песок. Лорон вместе с лодкой уже поджидал их здесь. — Давайте, залезайте, — скомандовал он, галантно подавая руку Кейтилин, — леди вперед. Кэт молча забралась в лодку, Теон последовал за ней. Тут луна показалась из-за облаков и осветила бледными лучами рябую поверхность темной воды. На море легла белоснежная дорожка, ведущая прямо на горизонт. И Теон увидел корабль, что стоял на лунном пути. Корабль с пустым черным парусом. Их корабль.