Война Алого и Черного пламени

300 г. от З.Э. Волон Терис Небо на востоке уже было серовато-синим, с неровными, словно оборванными облаками, а на западе во всей красе догорал закат. Последние лучи заходящего солнца заливали извилистые берега Ройны и окрашивали воды в темно-алый цвет, делая их похожими на кровь. Невыносимую дневную жару, наконец, сменила легкая вечерняя прохлада. Снова по ивовым рощам, слабо шелестящим своими длинными, свисающими до земли ветвями, по полям мимо устало скрипящей ветряной мельницы, три лошади возвращались в Волон Терис. Когда они приблизились к белой высокой стене города, небо совсем потемнело, и на нем показались редкие мерцающие звезды. Все трое угрюмо молчали на протяжении всей дороги, особенно насупленным выглядел Старый Гриф. — Как? — Эйгон первым нарушил гнетущее молчание, когда они уже почти прибыли на пристань, обратно к своей «Робкой деве». Гриф из-под нахмуренных бровей взглянул на него. — Как они могли сделать своим капитаном человека, который настолько труслив? — Стрикленды с самого начала были частью братства, видимо, три поколения до него все-таки умудрились дослужиться до того, чтобы четвертое получило титул капитана, — мрачно пробормотал Старый Гриф. Хотя он полностью разделял сейчас мнение мальчика. — Это же нелепо, он боится сражаться! Он даже не выглядит как воин, а уж эти его ноги… — Юный Гриф захлебнулся от возмущения и умолк. Он хотел высказать столько всего, что накопилось в нем за время, пока они добирались до города, что не знал, как бы все это выразить красноречивее. Оба снова замолчали. — Нельзя было на него полагаться, Неведомый его забери! — вдруг резко выругался Старый Гриф. — Это была ошибка. — И куда мы теперь? Поедем к Дейенерис в Миэрин, просить у нее милостыню, да там же и погибнем? Или еще раньше? — Ты храбр, парень, и пусть твоя идея не была благоразумной, я ценю такую гордость и смелость. Но теперь у нас нет выбора. «Робкая дева» слабо покачивалась на волнах все в той же убогой грязной части гавани Волон Териса. «Все осталось, как было, мы вернулись ни с чем. Я мог бы сейчас уже стоять во главе моей армии, а вместо этого снова оказался на никчемной лодке с изгнанником, септой и Уткой». — Все нутро Юного Грифа зудело от досады. Они посчитали, что его, дракона, им недостаточно, что им не победить без какой-то девчонки, которая сначала должна «принять» его, и только тогда люди в него поверят. Но это же какой-то бред. Будто обязательно нужно иметь драконов, чтобы все согласились с тем, что ты Таргариен. А может и правда обязательно? «У Дейенерис есть драконы, Безупречные и имя, в котором никто не сомневается. А у меня ничего, — думал Юный Гриф. — Такое себе соотношение сил. С другой стороны, она, может, вовсе и не собирается в Вестерос. Хотя что толку думать об этом, когда теперь отказом Золотых Мечей меня отбросило на многие мили вдаль от цели». Когда они взошли на борт, их встретила септа Лемора. Судя по облегчению, которое читалось в ее глазах, она искренне рада была хотя бы тому, что они все вернулись живыми. Никто ничего не спрашивал, и так было ясно, что план с грохотом провалился. — Завтра утром выплываем в Миэрин, — буркнул Старый Гриф, прежде чем удалиться в свою каюту. Непонятно было, ни на чем он собирался туда плыть, ни зачем, но никто по-прежнему ничего не спрашивал. Эйгон последовал примеру Грифа и тоже спустился в каюту. Там он снял с себя все эти красивые, достойные принца, красно-черные одежды, которые не смогли сделать его значимее в глазах Золотых Мечей, и улегся на свою твердую постель, однако сон долго не шел к нему. Эйгон все мучился от мысли, что он придет к Дейенерис ни с чем, его судьба будет зависеть от ее милости, и если она не пожелает выйти за него замуж, то он либо будет сожжен, либо так и останется нищим мальчишкой, живущим на лодке. А даже если он и станет мужем Дейенерис, то вечно будет находиться в ее тени, ведь драконы и силы у нее, а он так, дополнение к ним. Впрочем, нельзя было точно знать, к кому из них ляжет расположение народа Семи Королевств… Ну нет. После того, как он понял, что вполне может сам прийти в Вестерос, идея брака с Дейенерис Эйгона ничуть не прельщала. Он сам не заметил, как беспорядочные раздумья сменились некрепким тревожным сном. Может, из-за того, что Юный Гриф думал об этом весь день, а может то было предзнаменование судьбы, как он и решил позже, но во сне к Эйгону приходили драконы. Они кружились над ним, огромные, смертельно опасные, но в то же время невероятно прекрасные создания. Во снах он и раньше видел разных чудовищ из сказок, которые он читал в детстве, или из песен, но этот раз был совсем другим. Драконы были будто настоящие, словно он видел их наяву. И сердце замирало от восхищения, когда они пролетали над ним, огромные тени в ночном небе. От драконов так и веяло невероятной мощью, но Эйгон не боялся их. Он сам тянулся вверх, словно тоже желал взлететь в небо, и казалось, что вот-вот он окажется рядом с ними, наряду с этими великолепными существами, но все же он оставался на земле, продолжая свои пустые попытки. Ему даже показалось, что наверху, на спине одного из драконов сидела девушка, чьи серебристые волосы блеснули в свете луны, и сверху донесся звонкий смех, и девичий голос насмешливо произнес: — Разве можно взлететь без крыльев? В душе своей ты зовешь себя драконом, но истинный дракон способен без труда подняться в небо. Вокруг все называют тебя грифом, но ты и не птица тоже. Так, ползучий гад, и место твое на земле. — Нет! Я настоящий дракон, — со смесью обиды и злости ответил ей Эйгон. — Так докажи же! — Она опять звонко рассмеялась. — Глупый скомороший дракон! — И взмыла еще выше в небеса. И зачем она дразнит его? Эйгон хотел было снова окликнуть ее, как-нибудь ответить, но его отвлекла вторая девушка. Лицо ее он не мог разглядеть, как бы сильно ни пытался, однако очертания были достаточно четкими, и особенно выделялись волосы, ярко-рыжие, какие-то неестественные, нечеловеческие, будто огненные. Она почти бесшумно подошла к нему сзади. — Так это ты дракон? — тихо спросила она, слегка касаясь его руки. — Да, — просто ответил он. — Но у тебя нет крыльев. «И что вам всем неймется с этими крыльями?» — подумал Юный Гриф, но вслух не ответил ей. — Я могу помочь, — продолжала девушка. — Разве что у тебя есть войско или драконьи яйца, — нервно усмехнулся Эйгон. — Никогда не знаешь, что можно найти в темноте, — загадочно улыбнулась девушка. — Иногда можно достичь цели, уходя в другую сторону от нее. И после этих слов она исчезла, а после растворились в воздухе и драконы с их наездницей, и весь сон рассыпался мелкими осколками, возвращая Юного Грифа в обыденную реальность. Он проснулся, но в ушах все еще звучали эти слова… «Никогда не знаешь, что можно найти в темноте. Иногда можно достичь цели, уходя в другую сторону от нее». Разгадать смысл этих слов совершенно не составило труда. Где Дейенерис взяла драконьи яйца? Точнее, откуда достал их Иллирио Мопатис? О чудесах и тайнах Асшая ходили легенды по всему миру, никто не знал, что скрывается в скалистых пустынях Края Теней, поросших призрак-травой. Но многие верили, что там по-прежнему обитают драконы, а может быть существа и пострашнее их. «Они считают, что без драконов никто не поверит в меня. Так пусть же это будут мои драконы, а не чьи бы то ни было еще», — решил Юный Гриф.

***

322 г. от З.Э. Со всех сторон его окружала пустыня. Сухие безжизненные пески под адски палящим южным солнцем. Горячий ветер поднимал в воздух красную пыль, заставляя ее причудливо кружиться и описывать в воздухе неестественные траектории. Кругом, туда и снова обратно, маленькие песчинки метались по воздуху, прежде чем снова опуститься на землю и покатиться по ней, стараясь угнаться за ветром, чтобы он вновь помог им взлететь вверх. Сухой колючий воздух обжигал ноздри изнутри, и во рту пересохло от жажды. Но разве это вредит дракону? Ничуть. Не могут же существа, по венам которых течет пламя, бояться жара пустыни. Даже река в этом месте была грязная, похожая больше на сточную канаву и заходила в сам город, где в нее несомненно сливали отходы и нечистоты. Даже название у нее противное, Червь. С другой стороны Астапор омывался водами Залива Работорговцев, точнее теперь уже Залива Драконов. Однако досюда не долетали никакие признаки свежего морского воздуха. Здесь пустынная Гискарская земля. Мертвое место. Почти такое же мертвое, как Край Теней. А может, теперь любое место будет казаться ему мертвым. Слишком долго он пробыл во тьме, слишком длинным был его путь среди призрак-травы и скалистых вершин, настолько долгим, что светлые чувства, которые были когда-то у мальчика, Юного Грифа, давно уже превратились в безжизненный камень в душе Эйгона. Край Теней — страшное место, нетрудно сделаться безумцем, если пройти его весь от Асшая вдоль реки Пепельной до руин Стигая, куда не заходят даже самые смелые и искусные заклинатели теней. Однако ничего в этом мире не проходит даром, и Эйгон был вознагражден. Он растерял свой внутренний свет, он больше не был добрым и благородным, не был таким, как раньше. Зато он получил силу, сердце его загорелось черным пламенем. Прежде он был скоморошьим драконом, а теперь он истинный дракон. Осталось ли в нем хоть что-то положительное? Он не знал и не хотел знать. Не искал и не хотел искать. Все, что другие называли силой, — на самом деле, было лишь слабостью, по мнению Эйгона. А дракон не может быть слаб. Зачем милосердие и сострадание, когда есть желание забрать то, что по праву его, желание властвовать? Теперь они двигали его вперед. Он и раньше был горд, хотел быть королем, но хотел совершенно не так, как теперь. Он был наивным глупым мальчиком, посмевшим назвать себя драконом, когда отправился на Восток. Эйгон не понимал тогда, как долго это может продлиться, и что ему может встретиться — он просто хотел доказать что-то себе, или другим, Золотым Мечам или Дейенерис Таргариен, которая в то время и вовсе ничего о нем не знала. Но каким бы глупым, как он теперь понимал, ни было то решение, по чудесному стечению обстоятельств оно оказалось единственно верным. Теперь он силен как никогда, и силу эту он заслужил сам. Все это всплывало в памяти, когда Эйгон смотрел на красные стены Астапора, города, с которого ему предстоит начать то, о чем он так долго мечтал. Раньше гискарские города кипели жизнью, богатели, пусть за счет работорговли, но они процветали. Стоило вмешаться в их привычную жизнь «освободительнице», как они погрязли в войне и бедности. Нынешний Астапор невозможно было сравнивать с прежним. Непонятно, как вообще город восстанавливался хоть частично после всего того, что здесь произошло. Когда Эйгон отправился в свое путешествие, во тьму, осажденный Астапор умирал от болезней и голода. Судя по всему, здесь так и не продолжилась торговля рабами, даже подпольная, потому что выглядел город так, будто с трудом сводил концы с концами. «Хороших же правителей для города выбрала Дейенерис, они верны ей, а не себе», — подумал Эйгон. Впрочем, ему это было совершенно неважно. Он знал только, что в Астапоре есть какой-то захудалый флот и небольшое войско, и этого было достаточно хотя бы для начала. Впрочем, суть была даже не в том, чтобы получить от Астапора людей и корабли, тут было важно кое-что другое. Эйгон поднял к небу глаза, красные, воспаленные от сухости и постоянно попадающих в них песчинок. Там, среди ясной безоблачной голубизны кружили пять огромных крылатых чудовищ. Мужчина недобро улыбнулся. То ли люди, то ли тени, его дети, готовы были в любой момент обратить этот город в пепел, стереть его с лица земли, будто никогда и не было Астапора. Три очень похожих, темно-бордовых, цвета запекшейся крови, дракона: Рейнис, Висеньи и Рейллы, затеяли, кажется, игру в поднебесье. Его дочери всегда были слишком уж озорными. Однако Эйгон знал, какими они могут быть в гневе… Темно-зеленый, с ядовитыми вкраплениями, дракон Эйриса кружил у самых городских крыш, чуть ли не задевая брюхом верхушки зданий. Должно быть, половина Астапора уже лежала без сознания от страха при виде этого чудовища, а Эйрис забавлялся видом разбегающихся во все стороны людишек, подобных мелким насекомым в муравейнике, над которыми у него безграничная власть, пока он восседает на спине Тираксеса. У Эйнара, самого серьезного из всех, дракон был темно-серый. Но все они были мелкими ящерками по сравнению с черным, как сама ночь, Балерионом, нетерпеливо переступающим своими мощными лапами по хрустящему песку. Огромный дракон волновался под Эйгоном, предвкушая предстоящий праздник, и его хозяину невольно передавалось это нетерпение. Горячая чешуя дракона поблескивала на солнце, из ноздрей периодически вырывались струи серого дыма. Эйгон Завоеватель и его Черный Ужас стояли у древних стен Астапора. Этот город сложен из кирпича, такого же красного, как и окружающие его пески. Что ж, сегодня основной цвет Астапора разольется по городу во всей красе. Черное пламя и алая кровь — вот удел жителей, если они не сдадутся. Интересно, они уже знают, что произошло с частью Дотракийского Моря? У Эйгона перед глазами до сих пор стояли живописные картины огня, пожирающего сочную зеленую траву, словно сухие веточки. Он летал на Балерионе, изрыгающем прекрасное и смертельное пламя, он был королем над всем этим ничтожным полем, превратившемся теперь в серый пепел. Конечно, он не уничтожил дотракийские степи полностью, лишь позабавился с небольшой их частью, оставив от нее обугленную землю, которая порастет потом призрак-травой, но этого должно было хватить для того, чтобы ранить Дейенерис Таргариен. Ей непременно приснится эта прелестная картинка, уж Эйгон позаботится об этом вместе со своей женой. Он знал: Дейенерис нужно сломать, иначе Вестерос не станет подвластен ему, и знал, что она необычайно сильно привязана к своему прошлому, да и вообще ко всему своему. Он уничтожит то, что ей дорого. Сломается королева — сломается и королевство. Так он решил. Что до ее мужа-самозванца, то его Эйгон даже не брал в расчет. Его волновали только настоящие драконы. Да, Эйгон заберет все у Дейенерис Таргариен. Все, что она любила, все, что она получила, все, что она отняла у него. Ее путь должен был стать его путем, ее дом, обретенный бедной девочкой после долгих скитаний, превратится в его дом. Она выросла в дотракийских степях, он вырос в таинственном Крае Теней. Теперь зеленое море превратилось в черное. Это цвет Таргариенов. Его цвет. Поэтому Эйгон и пришел сегодня в Астапор — первый город, который много лет назад хитростью покорила Дейенерис. Ожидание становилось чересчур утомительным и начало уже порядком раздражать. Но вот, по ушам ударил неприятный скрежет заржавевших решеток, и Эйгон, невольно поморщившись от этого звука, взглянул на медленно поднимающиеся городские ворота, на то, как постепенно показываются из земли острые колья. Балерион недовольно затряс головой. Ворота отворились, и снова воцарилась тишина, прерываемая лишь редкими завываниями ветра далеко в пустыне. Но вскоре у выхода показались люди. Возглавлял их мужчина почтенного возраста, почти уже старик, с длинной бородой и смуглой кожей. Эйгон не спустился с Балериона, предпочитая показаться перед врагами во всей своей красе, быть изначально выше них, поэтому не мог разглядеть людей, но несложно было догадаться, что это и есть члены Совета, возглавляющего город. Как только они остановились на безопасном расстоянии, Балерион издал устрашающий рев, отчего, казалось, заколыхалась сами стены Астапора. Но ни один из вышедших людей не упал на землю и даже не пригнул головы. «Смелости им не занимать, — довольно подумал Эйгон, и губы его тронула еле заметная улыбка. Чем бесстрашнее враг, тем интереснее и приятнее его побеждать. — Что ж, посмотрим, насколько они верны своей королеве». Он медленно спустился с дракона под молчаливыми взглядами членов Совета и, гордо задрав подбородок, встал напротив пожилого человека, который тоже слез со своего коня. Теперь их разделяло расстояние около двадцати ярдов. Ветер усиливался, завывал в ушах и трепал сухие, серебристые волосы Эйгона. Острые осколки песчинок летели в лицо, попадали в глаза. Но он не моргнул ни разу. Воздух был раскален настолько, что дрожал над красными песками. Никто из людей не шевелился, и даже Балерион замер, лишь изредка выпуская из ноздрей струйки дыма. Время словно затаило дыхание, пока двое мужчин молча прожигали друг друга взглядом. Эйгон не считал нужным заговаривать первым. По его мнению, он достаточно сказал одним своим появлением. — Кто вы? — очевидно не вытерпев, дерзко выкрикнул мужчина, стоящий справа от пожилого. Тот выглядел намного моложе и смелее. — Что вам нужно? — Я Эйгон Завоеватель. — Так себя величал Эйгон, хотя он толком еще ничего и не завоевал. — Ваш новый король! — У нас уже есть королева, — громко и отчетливо произнес старик. — Но где же она? Что-то не видно, чтобы она была готова помочь своим подданным. Сейчас вы полностью беззащитны перед драконьим пламенем. Сдайте мне город или он будет сожжен дотла, — в большинстве случаев подобные высказывания звучали, как пустые угрозы, но только не теперь. — Вы здесь никто, и мы не подчинимся самозванцу! — громко и уверенно выкрикнул молодой. Тут прямо над ними с необычайной скоростью пролетел Тираксес, заслонив на секунду яркое солнце своим могучим телом. Воздух пронзил устрашающий драконий крик. Но люди так и не шелохнулись. Эйгон был уверен, что их сердца сейчас заходились от страха, а на дне глаз можно было разглядеть неподдельный ужас, но снаружи они выглядели такими же неприступными, как красные каменные стены их города. Эйгон ценил это, и одновременно такая стойкость порождала в его душе еще больший азарт и интерес к игре. Да, для Эйгона это была всего лишь игра, в то время как члены Совета стояли на краю пропасти. Что эти люди могут предпринять против Эйгона? У них есть войско и оружие, каменные стены, но против огня не поможет ничего, против него нет средства. Эйгон мог бы прямо сейчас взойти на Балериона и предать пламени весь город с его пирамидами и старыми бойцовыми ямами, борделями и забегаловками, жителями и их домами… Но что если он даст им время? Они, видимо, уверены в своей королеве, раз не желают сдаться так просто. Невероятно интересно было посмотреть, как поступит Дейенерис Таргариен, узнав, что он подошел к стенам Астапора. Может, примчится сюда со своими тремя драконами? Если прямо здесь они встретятся и прямо здесь он победит ее? Но не может же она оказаться настолько глупой, чтобы броситься сломя голову в Астапор, оставив Семь Королевств, понимая, что у врага в два раза больше сил, чем у нее? Ей придется сделать выбор. «Что ж, увлекательно посмотреть, какое решение она примет в итоге, — думал Эйгон. — И если все-таки не прилетит… Жаль, но этим людям придется умереть разочарованными и одинокими». На самом деле, ему не было жаль. — Я даю вам семь дней, — коротко заявил Эйгон, бросив последний презрительный взгляд на членов Совета. — Быть может, ваша королева не оставит вас.

***

У Эйгона не было ни войска, ни дворца, и даже дома теперь не было, словно он вернулся на двадцать лет назад. Однако тогда мысль о бедности вызывала у него обиду, сейчас он чувствовал себя сильнее всех ныне живущих. Жалкие несколько палаток, где жили они с детьми и небольшое количество людей, которые следовали за Эйгоном из самого Асшая, стояли недалеко от стен Астапора на берегу реки. Но Эйгон не видел ни малейшей сложности в подобной жизни. Его не прельщала роскошь, золото и большие замки. Он способен был жить в любых условиях, мог сам обеспечивать себя всем, что было ему необходимо. Как ни странно, в этом плане он был совершенно лишен гордости, будто вообще был оторван от человеческих слабостей, связанных с материальными проявлениями власти или богатства. Эйгон считал, что он выше этого, выше боязни замарать руки, делая простые дела, которые у других королей выполняют слуги, выше даже денег, которые, по небезосновательному убеждению многих людей, решали все проблемы в жизни. Балерион приземлился перед их небольшим «лагерем», подняв вокруг себя огромное облако пыли, которое на секунду полностью скрыло и дракона, и его наездника. Через несколько секунд прилетели и остальные, опускаясь на землю вокруг, и все как будто оказалось в песчаном тумане. Когда Эйгон зашел в палатку, Венефисса уже ждала его, как будто давно знала, какое решение он принял. Впрочем, Эйгон не сомневался, что она и правда знала. Венефисса до сих пор, несмотря на не один прожитый вместе год, казалась ему иногда странной. Поначалу она вообще была тайной, почти в прямом смысле покрытой мраком. Эйгон даже не видел ее лица, когда они встретились в первый раз и даже не думал, что увидит ее в дальнейшем. Но так случилось. И без нее, кто знает, что сталось бы с Эйгоном сейчас. Без Венефиссы у него не было бы драконов и не было бы тех, кто способен их оседлать, не было бы семьи. Странно и, должно быть, не характерно было для такого человека, как Эйгон, любить кого-то и называть семьей. Но его любовь была не такая, какой принято ее считать — не теплая и приятная, не то прекрасное и высокое чувство, заставляющее людей то взлетать до небес, то падать вниз, разбиваясь насмерть. Он не позволял своей «любви» ни ранить его, ни забирать в нежные объятия. Она была холодной и черной, если вообще можно назвать так любовь. Его дети были скорее средствами для достижения заветной цели, которыми он, впрочем, порой восхищался, а жена — помощником и спутником. Но дружба, любовь, ненависть — все это пустое, выдуманное людьми и ненужное. Блеснув глазами, Венефисса лишь молча кивнула, когда муж вошел. Если бы не дети, они бы оба вовсе разучились говорить, понимая все без слов. Но здесь же были и еще двое их сыновей — самый старший, Геймон, и самый младший, Мейгор. Оба сидели у небольшой жаровни, где покоились еще три драконьих яйца. Мейгор неотрывно смотрел на одно из них, единственное светлое, белое с золотым, оно отличалось от двух других, да и от всех уже родившихся драконов тоже. Он лишь слегка дернул головой, когда пришел отец, но не сказал ни слова и даже не обернулся. Геймон тут же быстро встал со своего места и взволнованно спросил: — Что этот город? Сдался? — Нет, — ответил Эйгон. — Ты сожжешь их? — с нотками сожаления в голосе спросил сын. Это звучало слишком по-детски для такого взрослого юноши. Эйгон ничего не ответил ему. Геймон — единственный из его детей, кто имел ту самую доброту и сочувствие, которые казались Эйгону проявлениями слабости и никчемности. Он отличался от всех остальных, и Эйгон прекрасно знал, почему, но все равно относился к нему снисходительно, несмотря на недостатки Геймона, и надеялся, что как только у старшего сына тоже появится дракон, он обретет твердость. — Пока нет, — спустя минуту презрительного молчания произнес Эйгон, отворачиваясь от Геймона. Тот опустился обратно в кресло, и в глазах его читалось печальное: «Значит, сожжешь». — Играешь? — спросила Венефисса, взглянув на мужа, и уголки ее рта чуть дернулись. Эйгон блеснул на жену темно-лиловыми глазами и ухмыльнулся. — Думаешь, она прилетит? — Скоро мы это узнаем.