Ночь (La Notte)

Но пьеса разыграна до прощального поклона. Она не телесериал про космических пришельцев или вампиров, и нового сезона у нее не будет. Под жидкие аплодисменты зала актеры уходят со сцены, уносят лиры и арфы, струны бряцают, из бутафорских крыльев выпадают перья, медные обручи над головами блестят печально и тускло, свет гаснет, под вздохами театральных призраков шевелятся кулисы, а за кулисами по-прежнему холодно и темно. На кровати Даня отворачивается к прямоугольнику окна. Вытягивает ноги, длинные, с выпирающими косточками щиколоток и впадинками под коленками. Он, как тонкий журавлик на заснеженном поле огромной постели, на хрустящем от свежести белье – застреленная птица. Уже не кружит, не расправляет крылья, куда там. Захлебнулся на взлете, упал в снег, с брызгами крови. Присутствует. Отсутствуя. Голова чернеет во вмятине подушки, к ней стекаются трещины-лучи, испанская корона для католического святого: Иисус-Христос – супер-звезда, бас гитара начинает ритм и сразу же замолкает, потому что тишина вокруг – оглушительна, тишина мощнее, она сильнее, сдавливает пространство, словно скорлупку пустого ореха, и хочется разрушить их набатом, рок-н-роллом, драйвом. И тишину, и скорлупу. Сделать хоть что-нибудь. Закрутить фокусы с игральными картами и старинными монетами, Максим умеет, потереться носом между твердых лопаток, покрякать утенком, раскурить джойнт, один на пару, пощекотать пятки, подраться, напиться, просто позвать по имени, не корректно-отстраненным, прохладноватым «Даниил», а веселым, домашним «Данька». Выдернуть его за руку из постели, с индейским криком «Бледнолицые! Бежим!» взвалить на плечо, покататься по городу, купить обоим меховые труселя, шерифские значки и ковбойские шляпы, в таком виде, именно в таком, с каменными лицами выдуть по пинте «Гиннеса» в полуночном баре, пошататься по улицам, говоря ни о чем, не помня ничего. «Верь в меня. Я здесь. Я буду здесь. Рядом. Что бы с тобой ни случилось. Утром, днем, вечером, тысячу лет, всегда». Он далеко. И он не станет ближе. Дорога страждущих – невыносимое желание забвения. Бесплотной рукой, как пар от дыхания с холодного стекла, стирающего прошлое. Одурманить себя зелеными ароматами трав полынных, пока кипит на ложке сахар, погрузиться всем телом в психоделические волны химического кайфа, выкурить пачку сигарет, перепихнуться, «люди-не-лица-а-только-члены», «люди-манекены», знаем, проходили: вечно кажется, что есть, куда бежать. Сесть за руль, помчаться вдоль огней на шоссе, навстречу оазисам городов, бледному рассвету, разминировать голову, сыграть в догонялки со смертью: кто круче, кто сильней? Ты. Но ты не выиграл эту войну. Ты сдался на повороте, сложил оружие: ткань упавших в грязь знамен мокнет под черным дождем, по ней зловеще ползут черепахи чужих танков, бескрылая Ника с отбитыми мраморными руками закидывает сколотый подбородок вверх и хохочет - она любит победителей, она знает, что на самом деле тебе некуда больше бежать. Кибитка забвения вертит колеса. Через унылую равнину осени гудящий ветер гонит колючие шары перекати-поля. На белых дюнах – мир после апокалипсиса, с беззвучно падающими в свинцовые волны бетонными дамбами. И эта оглушительная тишина. Максим выключает лампу, дергает цепочку в ванной, спускает мыльную воду: движение ради движения, шаги ради шагов. Он моет посуду, расставляет бокалы, курит на кухне, сбивая пепел в голубое блюдце с легкомысленными фиалками, соединенными китайским художником в июльский хоровод. За стеклом шкафа поблескивают бутылки: огненно-жарким, винно-бордовым. В черноте окна – искаженное отражение и фонарь, розово-желтый светляк, запутавшийся в сумбурном плетении веток, шар света в проволочном каркасе мертвого дерева, упавшая вниз электрическая звезда. Вернуться? Наорать, выискивая аргументы, хрипло доказывая, ставя ребром факты, споря, выгорая, выжигая? Чем? О чем? Шансы, что Даня хотя бы услышит? Не фоновое бубнение плазмы, не белый шум, частоту космоса: «Пиздец вещает, Михайлов учит жизни», а те слова, которые хочется и нужно ему сказать? Правильно: шансов никаких. Говорить с ним бесполезно. Урок, выученный наизусть, как таблица умножения во втором классе – ровные столбики цифр на обратной стороне обложки тощей тетрадки в бледно-голубую клетку, с гладкими листами и красными ниточками полей. Хуй с ним, что еще не понимаешь, почему семью восемь пятьдесят шесть, учи, мелкий, завтра похожая на сплюснутую камбалу Инн Иванна вызовет к серой от мела доске. Через двадцать лет весь мир будет у твоих ног. Выгнутый в вечность, точно совершенная линия Эйфелевой башни. Не из-за таблицы умножения, черт с ней. Из-за того, что ты не сдался, не имеешь этой дурной привычки с детства, стискиваешь зубы, переставляешь ноги, раз-два, раз-два, идешь под ураганным ветром, на ураганном ветру, ползешь вперед, если он сшибает с ног. Упрямо. Цепляясь за выступающие камни, пучки травы, каждую возможность. «Я смогу. Я сделаю. Я все равно смогу». «Верь в свой успех, у тебя все получится, не унывай, размахивай флагом над Рейхстагом, не отступай». Максим стряхивает пепел в голубое блюдце, тушит сигарету о фиалку, сминает окурок, обнимает себя за плечи. Отражение в стекле повторяет – сдержанно, синхронно, незнакомый мужчина в свитере и старых джинсах, подстриженный аккуратно, за восемь сотен, ничего общего с синеглазым мальчишкой, бежавшим по металлическому жерлу виадука, под проводами, над поездами, вниз по ступенькам. Первое предательство. Болезненное, по-детски бескрайнее. Окрик предавшего отца, глухой, сердитый, то ли пытавшийся вернуть, то ли пытавшийся добить, рапирой в спину, гарпуном в надутую парусом футболку: «Максим!». Этого не объяснить. Никакими заговорами о вере, никакими формулами, никакими математическими выкладками. Поражение в чистом виде. Захват, бросок и – на лопатки. Нокдаун на боксерском ринге. С кровью из носа, с переломанными костями. Бредовый летний город, фланелево-шелково-душный, запах асфальта, регги на площади у фонтанов, Черная речка, белое небо в неподвижной воде. Сжаться в комок, свернуться в кокон, обрасти железным хитином, с ненавистью обрывать травинки в зоне досягаемости, в полукруге, там, куда достает рука, не понимая, что делаешь, выдирать с корнями подорожники, иван-чай. Сырой запах земли, пятна зеленого сока на ладонях, порезанные пальцы и тогда не отрезвляют. Губы трясутся. Слишком много ярости. Слишком много чувств. Он не умеет отворачиваться к окну, уплывать в тихую, холодную долину забвения, лежать убитым журавлем на снегу. Он вообще этого не умеет. Другой характер? Другая скорость? Какой-то бешеный разлет эмоций, перед которым всегда отступают и трезвая память, и здравый ум. Крещендо. Сначала едва слышно молоточки такают, музыка слегка тревожит, раздражительная классическая мелодия, с привкусом первой соли в ветре, аквамаринового цвета, темнеющего плавно, льющего на нотные тетради блекло, но вот она уже сильнее, вступают флейты, трубы, форте опережает пьяно, звук нарастает, пожирает вены, разгоняет сердце, тайфун раскручивает волны и громадной силой воды ударяет в клиф. Трехглавые псы бури, роняя пену из пасти, рвутся с цепей. Срываются. По ком звонит этот тяжелый рок, придурок? Знай, что он всегда звонит по тебе. Или… Даша? Память о ней в пики приступов избирательна. Горячая темнота. Некто просыпается среди руин. Зеркало разбито вдребезги и повсюду осколки с острыми краями. Солнце, по-зимнему холодное, движется по белому ковру ослепительными лучами. На ковре шпилька со сломанным каблуком - бежевая лодочка с золотистой стелькой, еще тесемка индейской рубашки с вышитым узором, рассыпанные бусы, тускло-голубые шарики, застрявшие в жестких ворсинках, в воздухе - шафран и жасмин. Нежно-желтые лепестки чайных роз корабликами плавают в выпуклой луже воды на черном лаке пола. «Я поставлю в вазу». «У нас есть аспирин?». «Ты опять пристаешь». «Нет, ты пристаешь». Воспоминания мешаются. От неловкого движения ногой пустая бутылка, сверкая, катится к дивану, переливается на солнце бликами. Заряжает в память новый блок. Как телефон вибрирует, жужжащей пчелой ползет к краю стола: «Юля. Она такая сука». «Я на полчасика». «Ты параноик, Максим, больной на всю голову параноик!». «Не трогай меня!». «Отпусти! Я сказала: от-пусти!». У предательства теперь вкус похмелья, цвет похмелья и полная амнезия. Бары, клубы, сумерки, мальчики, праздник, который всегда с тобой. Можно поиграть в занимательный квест «что было?». Можно, но никогда не хочется. Реальность всегда страшнее воображения. Правда в том, что он по-прежнему не уверен в себе, и ревность его ослепляет. Ревность-кома. Ревность-яма. Ревность – остановка дыхания и травматический шок. Он параноик. И с Даней ничуть не меньше. Больше. Только бороться… с кем? У противника нет ни лица, ни имени, ни возраста. Дон Кихот, размахивая тупым копьем, понесется во весь опор воевать с мельницами. Мимо будут проплывать желатиновые, похмельные облака. Да, в кайф. Отражение в окне смотрит пристально, насмешливо и взыскующе. Незащищенное место в построенной системе, брешь, разлом, трещинки от которого разрастаются в провалы: Максим легко заставляет себя, но людей, ради которых он готов перевернуть горизонт, под «я могу» не подогнешь. Отец, Даша, Даня… Даня. Вернуться. Раздеться в темноте, пока смутно белеет окно, гудит на одной ноте бесноватый город, город, где есть человек дороже: стирает сообщения, разминает сбитые пальцы, может, сидит у стены, может, ебет нового мальчика, не этого, застывшего в безразличии ледяной статуи, пустыми глазами глядящего на фонарь и ветки за стеклом. Вернуться. Лечь рядом. Подстроится под линии тела. Ноги, конечно, холодные, ледышки, здесь ванной не согреешься. Обнять его, прижать к себе, спрятать нос в шелковые прядки на затылке, слушать сердцебиение, дыхание, держать в руках. Не позволять ему уйти. Не спрашивать. Ни о чем не спрашивать. Если нужно, сам расскажет. Не расскажет. Это Даня. Необъяснимая слабость. Сладко-мучительная. Выстрел, готический костел, католический крест. То, чем Максим не владеет и никогда владеть не будет. Даня оборачивается в трансе «Гаваны», скользит взглядом, в сумеречном свете зрачки огромные, матово-черные, неизмеримая глубина. И не понять, что так больно щемит в груди, почему воздух уходит из легких, почему становится трудно дышать. Даня выгибается на простынях, узкий, горячий и – почти невыносимое желание в нем раствориться, эйфорический ад: никогда, ни с кем, так, до остановки сердца, до болезненного восторга, разложенного на секунды, каждая из которых похожа на вечность, дольше вечности, но короче, чем один вдох. Даня спит в плетеном кресле, затраханный насмерть, под глазами – фиолетовая усталость, ветер шумит листвой, солнечные зайчики прыгают по бледному лицу, и Максим не может сделать больше ни шага, в горле – охрипшая нежность, спазм, время останавливается, счастье мгновенно, у него нет ни «до», ни «после», только «сейчас». Это. Спящий в плетеном кресле Даня, синее небо осени, ярко-желтый звон листвы на ветру. Отражение в окне ломает тонкую ножку хрустального бокала. Максим – не нужен. Горько, но правда. Правда всего из двух слов. Шансов – ноль. Показать мир, сделать жизнь сказкой, не дать ему уйти. Терпеть. Убить нахуй, потому, что терпеть невозможно. Перезванивать. Ждать. Это «Забери меня, Максим!» - и бежать. Стоять на кухне со сломанным бокалом в руках вместо того, чтобы пойти, прижать к простыне и просто оттрахать. И ничего не спрашивать. Ничего. В игре не будет победителей, потому что это давно не игра. Решение банально. Приходит само собой. Не можешь повлиять на ситуацию – отпусти ее. Ослабь хватку. Дай ей найти ответ. Не дави. Не прогибай. Выпей, не в дым, просто расслабиться, сними стресс, не ходи по замкнутому кругу, будь сильнее, выйди из этого арестантского круга, наконец. Возьми ключи, все-таки разминируй голову, но не оборачивайся, только не оборачивайся, Даня никуда не денется, он будет здесь, ему некуда бежать. А ты - сможешь. Если сделаешь все правильно, он никуда не уйдет.