Ночь (La Notte)

Максим выходит на лестницу, закрывает дверь, замок звонко щелкает, на улице – сладкая свежесть после вечернего дождя, в мокром воздухе над медной пластиной руки мутно лучатся фонари, словно бледно-оранжевые гифу, подвешенные в тумане вдоль дороги мертвых из древних китайских легенд. Максим втягивает в легкие ночную влагу жадными глотками, застегивает куртку, тащит под самое горло металлический язычок молнии, несколько мгновений, вслушиваясь в монотонное гудение большого города, просто стоит. Куда теперь? Куда ехать? Куда бежать, когда оставаться рядом невозможно? С первым шагом вниз на скользкую ступеньку лестницы ключи в кармане звякают, подталкивают к выбору. На крыше «легенды» сверкает дождевая изморось, россыпь бриллиантовых капель, талон техосмотра подсвечивает синим, отблеск гаснет, Максим идет по дорожке, останавливается, оборачивается, смотрит на окна: шторы в спальне отдернуты, на кухне еще горит лампа, бутылки в баре мерцают весело и пьяно, - отсюда, с улицы, все кажется ненастоящим, внутренностями игрушечного домика для куклы, с крошечными стульями и тарелками, оставленными без пользы на столе. Выпить. Отдать себя алкоголю. Где-нибудь, где шумно, бездумно и ярко. Где-нибудь, где тепло, впустить дельфинов под кожу. Отвлечься. Обрести твердую почву под ногами, найти устойчивый хоккейный пятачок в момент, когда земля вокруг идет разломами, поднимается вздыбленными волнами вывернутого базальта, дымит разрывами, полосуется глубокими траншеями, извилистыми и ветвистыми, как колотые трещины на лобовом стекле. Уехать. Вернуться с улыбкой. Каждый раз она дается все сложнее, для нее необходим допинг, полный штиль в мыслях. Нужно дать Дане немного времени, оставить его одного, позволить подумать, выбрать, решить. Нужно проиграть бой, чтобы выиграть войну. Флаги вздернуты, нацелены в фиолетовое небо, штыки взяты наперевес, раны перевязаны, головы забинтованы, и красные пятна на белой марле - не поражение, напоминание о стойкости, знак того, что храбрость оловянных солдатиков из деревянной коробки будет награждена. Но где-то там, за линией фронта, в тылах с брезентовыми фургонами мамаши Кураж, уже наигрывается навязчивая мелодия, надоедливая, скребущая по нервам идея-фикс безусого флейтиста: «… ведь с кем-то… трахались… его… кончал… блять… да что же это такое». Начинается. Лиловое пятнышко гангренозной язвы на руке, которую вскоре придется ампутировать, волдырь ожога на ладони, зудящая царапина на лодыжке, и ее, как в детстве, жгуче хочется немедленно и до крови расчесать. Отвлечься. Не думать. Не позволять гнилинке расползтись, обрести четкие контуры, превратиться в спрута, который обовьется, сломает кости, перекроит тело, утянет под нефтяную пленку за собой. Асфиксия. Короткое дыхание. Широкие шаги по дорожке. Упрямые. Наперекор себе. Максим всегда давит, всегда прогибает, под лежачий камень – не всякие воды, это правило, которое он знает, выучил, но Даня существует в системе без правил. Даня – уже на старте проигранная война. Инфекционная болезнь, внедрившаяся в вены, грипп со смертельным исходом, жар в кулаках, под коленками, дробный пульс в сонной артерии, обруч ярко-желтых нарисованных звездочек, как у диснеевских героев при ударе, над головой. Здесь говорящие утята Билли, Вилли и Дилли не становятся взрослыми, Кристофер Робин воображает волшебный лес, чтобы сбежать от жестокой реальности, Микки Маус трахает Минни в миссионерской, но детям об этом никто не расскажет, детям не нужно об этом знать. Даня, как целый город, возведенный над пустотой, этот, архитектурно совершенный, предзимний, свежий после вечернего дождя, с холодными лужами у бордюров, отражением тусклого неба в окнах, лабиринтами улиц, расплывчатым свечением матовых гифу-фонарей. Бульвары пересекаются под слишком острыми углами, реки текут вспять, в центре – огромное колесо обозрения, в витринах – выставка чудес. Максим блуждает тут, как неприкаянный ребенок. Без надежды выбраться. С нежеланием уйти. Он сам не понимает, почему не в силах ни взять, ни отпустить. Если это судьба, то боги над ним посмеялись. Если это карма, то он – прокаженный. Под закрытыми веками, на всех телеэкранах памяти – мальчик, с которым невозможно бороться, дрожащей ладонью снова прикасается к гладкому дереву панельной стены. В полутьме коридора свет из ванной кажется ослепительно-резким, слишком четким, неживым. Бормотание плазмы затихает, шины за приоткрытым окном шумно и упруго разрезают поверхность лужи, слышен брызжущий плеск, гул города, на его губах – горький вкус дыма от выкуренных без остановки сигарет. Даня приникает плечами к стене, чуть поворачивает голову в ответ на приглушенные шаги. Волосы сзади на шее вьются. Лопатки острые. Свет из ванны белой кистью рисует мизинец, машинную строчку на джинсах, узкую, холодную ступню. Предложение. Приглашение. «Подойди. Возьми». Ноющие сумерки, страшная ночь над бурным океаном, заунывные голоса прикованных к скалам сирен, вечно «один ждет другого, а его нет и нет. Всегда кто-нибудь любит сильнее, чем любят его». Крылья у чаек слабые, чайки – в сердце тайфуна, ветер свирепее их желания улететь. Даня наклоняет голову, упирается в деревянную панель лбом, закрывает глаза «не хочу видеть, не хочу знать», пока Максим его расстегивает, живот поджимается, нитяные пальцы ожесточенно царапают гладкую, неподдающуюся их ненависти панель. Это не секс. Не единение. Не поиск тепла, желания, наслаждения. Это – пьяное, неловкое, после одноразовых белых стаканчиков с водкой, в промозглом осеннем парке, там, где деревья тихо ждут своей смерти, под мелодию мобильного в кармане, шум скрытого за аллейками проспекта, с напуганным, хрипло-шепотным: «Ох, блять, Макс, да давай скорей». Никогда Максиму так не хочется. Внезапного давления крови в виски, дрожащих рук, мгновенной слепоты, одного «сейчас», умноженного на «никогда», без какой-либо уверенности, что Даня вообще с ним. Опустошение. Чернота неба над океаном. Бессмысленное барахтанье в мутной воде. Чайки тонут с тягостными криками, ветер ломает им крылья, вырванные перья хоронит зеленая волна. Максим бежит не от этого. Он не бежит. Нужно дать Дане время. Пусть. Хочет – получит. Он привыкнет получать. Легкая петелька «ты – мне, я – тебе» очень скоро превращается в тяжелую цепь. Цена свободы. Почти честный обмен. У Дани впереди долгая эпоха взросления, со всеми ее крайностями и перегибами, но если сделать все правильно, он научится ценить. И ради этого стоит бороться с его призраками, кем бы они ни были. Ради этого стоит просыпаться каждое утро, жить, выстраивать стратегии, разбирать завалы после авианалетов, идти к красному кругу солнца на рассвете в шумящей траве. Максим снова вытаскивает ключи. Жизнь как ритуалы плаванья, хождение под хлипким парусом, постижение законов ветра, всегда непредсказуемое, рискованное, всегда грозящее опрокинуть бамбуковый плот, перевернуть его вверх дном. После получаса кружения по улицам вдоль красных меток светофоров на перекрестках, Михайлов и сам не понимает, почему именно сюда. Но какая разница? Все клубы похожи. Бессмысленное верчение мотыльков вокруг софитного огня. После свернутой купюры, вложенной в ладонь понимающего администратора Валеры, серые труженики офисов отсекаются на подходе, красочные, словно однодневные бабочки лесов Амазонии, но пустоголовые «мааальчики» без определенных занятий и непонятного возраста – в принципе. «Гавана» - вавилон, вертящееся кольцо ночной жизни никогда не спящего города, трансовый Уроборос – змея, глотающая свой собственный хвост. Она – выстроенный на фундаменте короткого и почти мучительного наслаждения град смешения языков, культур, традиционных практик и перверсивных извращений, взболтанных в одном коктейле с пластиковой трубочкой и выпитых без всяких трубочек, залпом, за один ванильно-сладкий глоток. Даню сюда приводит Никита. Для Дани – это зеркало другой жизни, таинственный мир запретных развлечений, терра инкогнита, пульс неизвестности, Приключение с тяжестью в солнечном сплетении, с трепетом ощущения опасности в ноздрях. Нужно быть Максимом, чтобы увидеть «Гавану» с другой стороны. Истинное лицо загримированного трупа. Пустота, вожделение, грязь. Высеченные вспышками стробоскопа кадры порочной жизни ночных бабочек, слепнущих при рентгеновском свете полуденного солнца, складываются в киноленту, один из фильмов Энди Уорхолла, бессмысленный и безымянный, отпечатанный на сетчатке, на внутренней стороне опущенных век. В расширенных зрачках пульсирует боль. Тело лихорадит, заряжает искрами электричества, болезненным желанием всего и сразу, дерганым раздражением заводной куклы с безлимитным «энерджайзером», иллюзорной радостью, которая под утро превращается в истерику, отупение и нервный срыв. Но к рассвету карета здесь всегда обращается в тыкву, а кучер – в прилизанную крысу, какие бы хрустальные туфельки Золушке не надеть. Ощущения времени в «Гаване» не существует, сознание проваливается в воронку, путешествует по черным дырам, ложь воспринимается за истину, истина за ложь, и в этом круговороте обмана в природе не разобраться и на ясную голову. В полутьме бледные руки мертвецов оглаживают лоснящуюся шерсть домашних догов, растраханные мальчики звеняще смеются, сиреневые лучи со сцены блуждают по гипсовым лицам, расплескиваются желтыми прожекторами, дым сигарет в них плотный и осязаемый, разноцветные пятна коктейлей сверкают голубоватыми кубиками прозрачного льда. За стойкой микрофона дирижирует танцполом и трогает себя пусть на грани приличий, но все же прилюдно обтянутая черной кожей, полуголая звезда. Пот стекает по ее вискам. Татуировки на обнаженной спине выплетают готические узоры. Пальцы подрагивают, скользят по стойке микрофона, голос проникает в вены томительным волнением, уводит в лабиринты к Минотавру, на запутанные, повисшие в воздухе лестницы, в коридоры с закрытыми дверями, за каждой из которых ждет тебя надушенная китаянка, безмолвная рабыня, твоя персональная одноразовая мечта. Это «Гавана». Дурман. Морок. Текила. Секс. Наркота. Паутина, лилово-черная, бархатными нитями прорастающая в венах, раскачивающая хрустально-хрупкий мир кошмаров, иллюзий и волшебных снов. Здесь шоу всегда продолжается и должно продолжаться. Не важно, что через полчаса половина его массовки выключит сознание и выйдет в расход. Не важно, что утром они будут ненавидеть себя, глотать ледяную воду, прикладывать бутылки «эвиан» к саднящей голове. Им станет стыдно за то, что они делали до рассвета. Или не станет. Многое с течением времени превращается в привычку, банальность. Порог дозволенного всегда опускается на одну ступеньку вниз, стоит лишь однажды его перешагнуть. И то, что некогда казалось недозволенным, недопустимым, обходит условные границы на мягких кошачьих лапах, - становится «нормальным». Продажный внутренний адвокат всегда найдет нужные доказательства, доводы, выводы, чтобы тебя оправдать. Максим обходит острова столиков, протискивается к бару, случайно задевает кого-то, неразличимого в новом сете строба, толкает его плечом. «Гавана» постоянна, лица, возможно, меняются, суть остается прежней, как нечто напоминающее «Solar Stone» в чилауте, коньячная кожа на этаже у випов, и Даки в баре. Ему не нужно говорить что, не нужно напоминать, сколько, он машинально выкладывает салфетку с маскотом-игуаной, ставит на нее широкий, бликующий стакан. Движения Даки отточены, подчеркнуто равнодушны и профессионально точны. Максим пьет стоя, лицом к сиреневому залу, осматривает картину бедствия, раскатывает холодный янтарь по толстым стенкам. Лед даже на фоне пульсирующей музыки слышно и тонко звякает, отсвечивает белым, позволяет отвлечься, выключить мысли, почувствовать себя частью безумия, песчинкой жизни, просто живым. Хотя, нигде собственное неприкаянное одиночество не колет так больно и не ощущается так безнадежно и быстро, как в безразличной тебе толпе. Но это ритуал. Раньше – неотъемлемый от бегства: выпить, выбрать смазливое лицо, юное податливое тело, все равно с кем, все равно как, лучше не раздеваясь, клин клином, пять минут и уехать, чтобы потом не помнить, никогда об этом не вспоминать. Занять остаток ночи проектами, увлечься, работа дает чувство осмысленности, пока весь мир взлетает и падает на детских качелях, высоко вверх – к военному небу, под ватерлинии – вниз. Максим любит то, что делает, архитектура – единственная постоянная страсть. Все остальное - дополнение. Все остальное измеряется ее категориями. Жизнь – ожидание на старте? Нет, жизнь – это мост Ченьян, «Ветер и дождь»: неторопливое движение облаков над чайными лесами, изумрудные стрелы риса на голубой воде, спокойное дыхание, глубокое и легкое, тонкая кисточка красной туши, рисующая иероглифы на шелковой бумаге, почти медитация, почти покой. Жизнь – это Бруклинский мост, стремительный и быстрый, на стальных канатах, освещенный призрачно-синими огнями, на фоне неонового Манхэттена, последний путь самоубийц. Да, пожалуй, там, отчаявшись до предела, потеряв все, за что стоит бороться, можно и умереть. Но пока… Теперь взгляд в «Гаване» цепляется только за Даню, липнет к мальчикам похожим, с той же стрижкой, с той же линией плеч, неуловимыми чертами сходства, в изгибах запястий, в косточках ключиц. Маленькой детали достаточно, и колени слабеют, горло пересыхает, по телу от самых кончиков пальцев идет душная и жаркая волна. От этого уже не избавиться. Так будет. Беспокойное чувство, постоянная, изматывающая тревога, по проводам, по асфальтам, электрической кровью, сиянием, обрывками слов, обломками фраз. Ловить имя губами, повторять во сне, вздрагивать, когда его произносит кто-то другой. Поворачивать голову. Слышать голос. Вдумываться в каждый слог. Максим улыбается. Он параноик. Даня – дома. Странное сочетание слов. Пушистой кошкой лежит на голом животе: тепло, мягко, чуть тяжело, но уютно и так забавно. Вот греет. Вот мурчит. Даня будет морщить нос – смешные, округлые полоски от переносицы, тыкать вилкой в утренние омлеты, рассказывать о впечатлениях, пить молоко, стирать тыльной стороной ладони пенку над верхней губой. Даня станет ходить в кедах вот так, по-варварски, на босу ногу, он ведь понятия не имеет, каким может быть, если его хорошо одеть. Тонкие сорочки, ямка сзади на шее, петельки, галстуки, линии живота. Нарцисс задрочит зеркало, это явно. Но Максим оденет, даст ему почувствовать власть денег, вкус жизни, то, что границ нет. Взгляд цепляется, обходит сиреневые полотна лучей, движется дальше: толпа на танцполе, полуголые тела, обнаженка, сцена, но уже высекается четко по пульсу: что-то не так… какая-то лакуна, словно царапинка на кинопленке, необычная щербинка на белом фарфоре. Что-то… Максим делает горький глоток. Лед звякает. Взгляд возвращается обратно, пленка отматывается назад, чтобы поймать двадцать пятый кадр, расплывчатую тень призрака, силуэт за шторами в окне. Изображение сбоит.