Ночь (La Notte)

Он стоит у металлической лестницы на второй этаж, в зону супервипов - исключительный зверинец, туда, где медленными волнами растекается сизый сигаретный дым, где бледные мальчики полуодеты-полураздеты, беспокойно ерзают на коньячной коже диванов, и потные руки гладят им обнаженные лопатки, мужские ладони сжимают их бедра, пока жеманные улыбки застывают прорезями карнавальных масок на приоткрытых губах. Никита стоит с Перовским (новой пассией? новым пажом?), тонким, гибким принцем-полукровкой: короткий пиджачок с завернутыми по локоть рукавами на голое тело, цепочка с волнистым медальоном, точеные скулы, жадный блеск в сверкающих темных глазах. Глазах, уже отравленных бесплатными коктейлями, бесплатными знакомствами, бесплатными обещаниями сытой жизни за счет толстых состоятельных кротов. Они будут поглаживать дюймовочке узкую задницу с двусмысленными ухмылками, давать ей собачьи клички, водить комнатным пуделем на коротком поводке, одевать в дорогие шмотки, насыпать комков «Пэдигри» в желтую миску, трахать и выбрасывать за дверь, в канавы и на вокзалы, когда она им надоест. Правда без ретуши, без снисхождения, застрявшая перед глазами банальная картинка знакомого будущего, от которой Максима сейчас тошнит. Свет в «Гаване» внезапно гаснет, и сразу же выдохнувшая в панике темнота распарывается синими лучами, стригущими плотный воздух потоками, квадраты мониторов за пультом ди-джея вспыхивают белым, расслаиваются стилизованными лилиями, в их рамах начинается обратный отсчет, «девять, восемь…» - диминуэндо секунд. Со вторым выдохом клуб впускает в свой сырой жар первую нить мрачного транса, вудуистического кошмара, горькую влагу объемной мелодии, наложенной на сердцебиение и шипение виниловой пластинки под царапающим кончиком иглы. Выдох-вдох. Максим на мгновение закрывает глаза, трет переносицу, больно сжимает, старательно избавляется от изображения под веками, ведь Даня тоже, как Перовский, если не хотел, то мог. Здесь и сейчас. В трансовом мареве, в плавучих полотнах сигаретного дыма, в приспущенной с плеча рваной футболке, на коротком поводке. Со строгим ошейником. Страшная суть. Что с ними происходит? С ними, обычными детьми обычных родителей? Детьми, у которых не отбирают паспорта, не заставляют отрабатывать европейские визы в злачных кварталах Праги, не угрожают им приставленным к горлу ножом. Почему они принимают зыбкие отражения за истину, опускаются на колени, играют роли безмозглых пупсов в чужих руках? Во что верят? Верят ли во что-нибудь? На что надеются, чего ждут, чего хотят? Они ничего не ждут и ни на что не надеются. Ищут лишь острых ощущений, скорости, драйва, нервного возбуждения, захватывающей и болезненной игры. Они хотят, чтобы им было «щекотно». Не скучно. Не холодно. В королевстве, где все войны – репортажи интернет-новостей, а подвиги – проставление лайков на статусы в твиттерах и фейсбуках, им нужна революция, иллюзия жизни, право поступать так, как хочется, пока юность бьет через край. Им требуется бунт против серости, обыденности, скрижалей правил, унылого пейзажа за окном. И внутренние революции происходят незаметно, в мутных, горячих водоворотах отрицающего подсознания. Согласие сняться в двухчасовом фильме в роли подстилки лишь следствие, а не причина. Все сделки заключаются не с папиками, не с совестью, не с пониманием «бога нет, знаешь?». Сделки заключаются с детским страхом переступить невидимый порог, шагнуть вниз, одна ступенька, другая, есть ли этому предел? Обратно. В школу. Под наблюдение частного охранного предприятия «Сатурн», с металлоискателями на входе и строгими директрисами-бульдогами на гулких пустых этажах в классные часы. Домой, к бабушкам, мамкам, теплым носкам, фотографиям с елки, компьютерным игрушкам, сноубордам и поездкам в Австрию на Рождество. В безгрешную невинность. Отобрать мобильник, обрубить интернет, удалить порнушку из секретных папок, стереть всю музыку – пусть учат физику, высшую алгебру, задачник Виноградова, зубрят наизусть немецкие и французские словари. «От сих до сих, вернусь, проверю». Был бы смысл. И все приходит с опытом, а опыт – вот он, стоит с Перовским, салютует кому-то в зале бутылкой «Кроненбурга», она запотела, скользит в тонких пальцах, вниз, в шелуху золотых фантиков на полу. Никита перехватывает ее крепче, «Саечка за испуг», «О, поймал!», пьет, медленный глоток, наклоняется к уху Перовского, что-то шепчет, видно, как узкие губы движутся, почти касаясь мочки и блестящих волос. Никита – главный идеолог всех революций, реющий флаг, Че Гевара и знамя пророка. Любит своих «милых мальчиков», каждый раз нового, они – его свита, нужны, как воздух. Мелкие полудрагоценные камешки на ожерелье существуют лишь для того, чтобы контрастнее выделить огромный, прозрачно-синий сапфир. Возможно, красивая девушка выбирает себе некрасивых подруг, чтобы на их фоне выглядеть лучше, но для Павлова это не истина. Черной королеве, вертящей на длинных пальцах алмазные четки, требуются достойные пажи. Перовский соответствует. Не ограненный, дымчатый топаз, он слушает внимательно, улыбается, кивает, соглашается, смеется, в синих лучах влажно блестит ослепительно-белая каемка зубов. Где Никита находит свое «золотце»? Каким пламенем обжигает податливую речную глину? В какие игры играет с шахматными фигурками из яшмы на мраморной доске? Представить не сложно: разноцветный кубик Рубика всегда в протянутой руке. «Попробуй, собери». «Ближе, бандерлоги, ближе». «Я покажу тебе другую реальность». Но не это главное. На фоне Павлова пажи – только пажи. Фрейлины в голубых оборках плетутся в конце королевской процессии, где-то на задворках внимания, сидят за ширмой на галерке. Графиня Баттори смотрит на девственниц с задумчивой улыбкой, поглаживает указательным пальцем алую губу, стоит на лице появиться хоть одной морщинке, и она без колебаний искупается в кровавой ванной, принесет жертву богу своей красоты. Павлову не нужно пресекать покушений на трон. Трон принадлежит ему в «Гаване» по праву. Главное, что Никита… слова не подбираются, не желают складываться во что-то связное, рассыпаются звонкими шариками с разорванных бус, выплясывают в голове немыслимые пируэты, вдруг образуют тесный круг балерин с картины Дега… Главное, что он… Максим чувствует неприятный толчок под ребра, словно озорной ребенок соседей бьет его ладошкой, и не накажешь пятилетнее дитя, и не погрозишь ему пальцем, потому что ты взрослый, снисходительный взрослый, напрочь забывший, каково это быть мальчишкой, и все, что остается тебе перед лицом шалостей – стиснуть зубы и терпеть. Главное, что Павлов… обычный? Горло перехватывает. Транс уходит под теплую воду, погружается на дно, раскачивает клуб где-то на глубине Марианской впадины, лучи меркнут, свет сгущается, собирается вокруг единственной площадки, прожектор целится на сцену, теперь озаренную ярко, у лестницы на второй этаж. Обычный. Никита – обычный. Ни волнистых юбок с розовым кружевом, ни винтажных подолов родом из прабабушкиной юности, ни модных тряпок, в которых он похож на манекен из витрины Сити Молла. Ничего. Светлая грива волос – последнее, что остается от «порочного образа», но и она аккуратно зачесана назад. Синяя футболка, джинсы, кеды, чуть сутулые плечи подростка, холм кадыка, две родинки на виске – здесь произошло волшебное превращение искусственной бабочки в живую желтушку. В бледно-серую капустницу с черными точками на крыле. Было все, Максим помнит, и зашнурованные крест-накрест красным ботинки до колен под маленькое платьице «Я – Шанель», и сорочка цвета фуксии на тоненьких лямках, и фата – панки в метро, решившие подоставать «пилотку», онемели, когда пьяная в дым «невеста» хриплым мужским голосом невежливо предложила им всем катиться в пизду. Не сделали ничего, хотя могли бы. Ментальный шок был слишком глубок. Это как снежный ком с горы. Чем дальше, тем больше. Павлова не изменишь. Ему нравится власть, ему нужен адреналин, смертельная доза, ударом воздуха в вену: «Аааа, заебись, давай еще». Он боится только, когда смотрит своему отражению в глаза. Под взглядом Максима – страха нет. Не существует как категории. Прокатиться в наряде Мэрлина Мэнсона? Набить на заднице татуировку с указующей стрелкой и надписью «Вставляйте в меня здесь»? Забрось идею, заплати и – сделает. Ведь весело, правда? Обхохочешься. Никита посмеется первым. «За ваши деньги – любой каприз». Сколько раз Максим оборачивается на его звонкий смех? Смех, притягивающий внимание, центрирующий это внимание на разнузданном празднике, пире во время чумы, вальсирующем по битому стеклу ребенке, правил – нет, тормозов – нет. Сколько раз Максим замечает его взгляд? Тяжелый, пристальный взгляд в миг повзрослевшего мальчика, взрослый взгляд живой куклы, чувствующей всё, понимающей всё. Павлов улыбается, нарочито сминает сигарету в пепельнице: «Посмотри, Михайлов, тебе грустно, а мне, знаешь, – весело». Ему весело, Никита смеется, звонко, почти искренне, но каждый раз ощущение такое, что эту сигарету он тушит о собственную ладонь. Кукла. Гибкая, послушная, умная кукла. Белоснежка. В мертвом осеннем саду, у клумбы – белые, красные головки-брызги астр, тяжкое яблоко из червлёного золота в слабой руке. Стылый ветер треплет пряди светлых волос. Еще один укус. Еще. Забыться. Золотая сладость тает металлическим вкусом во рту, на обветренных губах – сок и тонкие лепестки-лезвия умирающих цветов. Но Павлов сейчас другой. Лучше, чем когда-либо раньше, и судя по взглядам, липким, льнущим, действует не слабее. Максим видит незримые линии, скользкие прикосновения лихорадочно блестящих глаз. Айс – Перовский, випы смотрят на Никиту. Скромная улыбка добравшегося до нирваны Будды? Новая игра? Випы смотрят на Никиту, в синей футболке, в ощутимом даже так, на расстоянии, через алкоголь и горькую влагу, аромате юной северной весны. Он – весна. Смеется. Очередная порция шепота на ухо Перовскому. Очередной долгий глоток «Кроненбурга». Мальчик, пятница, клуб. Взгляд от мальчика не оторвать. Просто потому, что смотреть приятно. Павлов не почувствует этого настойчивого покалывания в затылке, свербящего холодка между лопаток, неприятно-приятного, на уровне телепатии ощущения, что кто-то не сводит с тебя глаз. В «Гаване» слишком много диких зверей, которым тоже приятно. Смотреть. Любоваться. Хотеть. Максим пускает виски по стенкам стакана на новый круг. Не растаявший лед снова звенит. Гадание на ирландской воде будоражит. Новый папик? Кто-то серьезный? Тот, кому не нужен ни стриптиз, ни скрипящий латекс, ни ботинки до колен? Но почему тогда Никита в «Гаване»? В «Гаване», как всегда. Врос в клуб. Хозяин выгуливает своего бледного, породистого щенка? Не похоже. Павлов умеет быть верным, Максим видел. Значит, не папик? Можно просто любоваться, делать шутливые ставки, когда Никита неприметно щиплет Перовского за задницу, одаряет пажа своим «Кроненбургом», покидает сцену, один входит в смятенную толпу. К кому? Не наверх. Павлов идет к кому-то в зале. Пересекая синие лучи, изящная индианка в мокасинах лавирует среди теней. Невидимые нити серебристой паутины тянутся следом, вибрируют, не обрываются, говорят, ебется мальчик бешено, дразняще, Максим не знает, помнит другое, у них странные отношения холодной ненависти, Никита всегда с кем-нибудь, на виду, но после той ночи фамилия «Михайлов» вычеркнута из списков, «не с тобой, никогда, другим завидуй». Завидовать нечему. Взгляды приклеены к сутуловатым плечам липкой лентой скотча. Павлов - зрелище, желание, затягивающая в себя пустота. Кивает, ловит длинный хвост серебряной серпантинки, резко сворачивает к бару под углом. Максим оборачивается. В баре экспат-норвежец, не оригинально, зато с перспективой, и Александров, неизобретателен, прихотлив, зато не жаден. Остальные – не достойны внимания куклы, сливаются одним взглядом. Поэтому ставки сделаны: пятьдесят на пятьдесят. Максим оглядывает кандидатов с улыбкой, будет редкое шоу, в непосредственной близости, нужно посчитать шансы, и пропускает момент, когда Никита сворачивает снова, на этот раз плавно, с пятки на носок. Можно подумать, что идет вслепую, без определенной цели, ни одного взгляда на, но догадки отпадают, ставки сделаны зря, потому что с первого шага от лестницы, от Перовского, через блуждающие валы клубного океана Павлов не выбирает, просто движется к нему.