Ночь (La Notte)

Без помады все же не обходится. Она бледно-розовая, неяркая, в белых вспышках света со сцены не выделяет, скорее, только подчеркивает влажный блеск мерцающих губ. Но вблизи заметно другое: скулы заострились, проступили резче, под глазами – лиловое, бархатно-черные зрачки – огромные, рассеянно ловят поток пульсирующих под мрачный ритм музыки лучей. Рок-звезда – на пике славы, когда жизнь утрачивает горизонты и ориентиры, превращается в одну сплошную вечеринку, пенное шампанское льется в бассейны рекой, пробуждения из зыбкого мира грез не существует: сон слишком сладок, слишком страшен, слишком глубок. Рок-звезда – на башне Реймского собора, там, откуда, широко раскинув руки и дирижируя симфоническим оркестром ангелов с металлическими крыльями, можно падать только вниз. Черные облака проносятся мимо, меняют очертания, в ветре – золотая пудра, небо над неоновым хаосом ночного города грозно и беспредельно, красной ртутью отражается в расширенных зрачках. Каждое движение Никиты замедленно, плавно, точно он марионетка на крошечной сцене кукольного театра, играет миниатюрную комедию дель арте разодетым в пестрый костюмчик арлекина персонажем на глазах у зачарованных представлением детей. Мятный холодок крадется по венам, пронизывает легкие - Павлов пахнет горькой свежестью, апельсиновыми коктейлями и бледными цветками горного миндаля, но эта весна – лихорадочная, весна больного тифом ребенка, с бессонными ночами и красными точками нездорового румянца на бледных щеках. Сложно поверить тому, что напрашивается невольным возгласом, неторопливо и зловеще проступает на белой промокашке уродливым узором разбрызганных чернил. Контуры выводятся невидимой рукою: здесь не будет изящного цветка с семью заветными лепестками, разноцветной ромашки из мультфильма про эгоистичную девочку Женю и хромого мальчика Витю. Детская считалка сбивается и картавит. «Лети, лети, лепесток, через север на восток…» Но уверовать в логичность закономерного финала по-прежнему непросто. Для того, чтобы убиться дешевой наркотой и с бессмысленной улыбкой наблюдать за дорвавшимися до тела Белоснежки семью гномами такая Нагайна, как Никита, слишком умна. Не допустит. Не позволит себе. Все должно быть под контролем, управляться им извне. Потерявшую контроль ситуацию Максим уже видел. Мыльная вода, торчавшие над раковиной острые лопатки, ошеломленные глаза «бомбилы» в зеркале заднего вида, неунимаемая дрожь посеревших пальцев, хриплым шепотом отрывистый мат. Никита не выл, не раскачивался неваляшкой, не бился лбом о пахнущее потом, пивом и сигаретным дымом сиденье. Только отмывался с остервенением, словно хотел выполоскать себя изнутри, и ругался – грубо, грязно, площадно. Михайлов ни до, ни после таких слов ни от кого больше не слышал. Даже от армейских, когда офицерил «пиджаком». Но «скорая помощь» и в самом деле оказалась скорой. Реанимировала быстро. Пока свет желтых фонарей вдоль виражей шоссе мелькал по лицам, мимо проскакивали бигборды, исчезали квадраты пустых площадей, Никита звонил домой, еще хрипевшим, но теплым голосом отшучивался от матери, спрашивал про собаку, говорил, что едет, просто так получилось, ужинать не станет, да и поздно для ужина уже. Он ничего не сказал, не рассказал, кто положил его под толпу, почему, зачем. Это было правильно. Это было так, как нужно. Ударили, сбили с ног – поднялся, дал сдачи. Не можешь дать сдачи, терпи. Принцесса доигралась, понимала, что рано или поздно доиграется, ставки на кон стали слишком высоки. Кубики с выдавленными на гранях черными точками заплясали на столе, закрутились и выбросили две единицы. Но и тогда Никита не потерял главного контроля – контроля над самим собой. Теперь… Сет ди-джея дробится, влажно вибрирует под кожей, все скорее разгоняет карусель кайфа, полуголые тела на танцполе поднимают руки - это молебен, Salve Regina химическому солнцу для кукол-вуду, неистово бьющихся в сакральном трансе от проколовшей их лоскутное сердце иглы. Мира за решетками Чистилища не существует. В текучем формалине воздуха кажется, что за стенами Преисподней ничего нет. В мешанине синего, голубого и красного светов Никита улыбается, выдерживает дистанцию в вытянутую руку, не нарушает незримую границу, словно между ним и Максимом крошкой растертого в пыль кирпича просыпана широкая черта. То, что нельзя переступать, даже если очень сильно захочется: барьер для всех мятежных духов из страшных китайских сказок, защитный круг белым мелом, охраняющий спрятанных под одеялом, напуганных до икоты детей. Павлов просовывает пальцы в задние карманы своих джинсов, скользит взглядом по лицу, выискивает нечто, лишь одному ему известное, внимательно изучая каждую черту. Но ощущение холодное, влажных ладоней слепого. Никита смотрит так, словно видит Максима в первый раз или никак не может вспомнить его имя. Мальчик снял ногу с тормоза, убрал руки с руля? На залитой дождем ночной трассе, под мерный шорох дворников по лобовому стеклу решил поиграть с судьбой, позволил ей унести его на встречную полосу? В зрачках – иное. Воспоминание поднимается со дна озера прозрачным пузырьком воздуха. Оно из другой жизни, той, о которой Максим вспоминать не любит, сразу вычеркивает детские лимерики из взрослых стихов. Глупое воспоминание: умиравшая кошка. Зрачки у нее были такие же: огромные, горячие, расширенные от внутренней боли, зеркало в черной воде. Странно не это. Странно, что, несмотря на это, от отпустившего тормоза мальчика упругими волнами расходится прежнее желание, жарким потоком втекает в жилы, наполняет янтарной патокой густеющую кровь. Оно не болезненное, электрическим шоком по струнам нервов, оно похоже на жидкую лаву, катится медленной оранжево-красной рекой. Перед глазами, еще навязчивее, кристаллизуется картинкой, моментальной фотографией: комната с приглушенным светом, бледно-розовые губы, гибкое тело на черных простынях. Падение. Падение вниз. Влага, сладко-горькая, пошлая, выложенное стразами на кожаном ошейнике: slut. Жестокие игры, связанные руки, хриплые стоны, брызги белого на этом скуластом лице. От прилипчивого кадра из порно так просто не отцепишься, он выпрыгивает на экран упрямо, как заставка-вирус, притягивает взгляд и вонзается в кожу крючком. Всё так. Взрослые игры для «милых мальчиков». Частная жизнь других. Только улыбка Никиты кошмарит. Максим встряхивает виски, через стеклянные стенки стакана чувствует прикосновение к пальцам холодной волны. - Ты сменил имидж? – Перебарывая синусоиды транса. Без надежды на ответ. Дразнящий аромат апельсина становится сильнее, Павлов приближается, делает шаг за красную черту, как призрак, тень отца Гамлета, которая только и ждет, что с ней заговорят. Закон мира бесплотных духов – первым должен подать голос кто-то живой. Смотреть на привидение и жутко, и хочется, оно подманивает, в ореоле фосфорицирующего свечения зовет пройти по темным коридорам средневекового замка за собой. Но даже такой, в простой футболке и джинсах, пахнущий миндалем и цедрой, Никита все равно красив. Под стать сведенной трансом с ума «Гаване», клубу, подарившему Максиму температурную болезнь. Под стать вудуистической а капелле, и, наверное, не ответит. Тем резче, Эльбрусом на сплошной линии кардиограммы, звучит из синих лучей, знакомый, веселый смех. - Нравлюсь? – Никита качается на носках, отставляет острые локти и действительно смеется. Мурчаще, урчаще, словно тонконогая школьница Машенька в белых гольфах и стеблями астр в потной ладошке, другой рукой гладит его, гибкого, сиамского котенка, по животу. Один – ноль. Наркотой он не убился. Спектакль разыгран для зрителя в первом ряду. И сразу два-ноль. Не может не нравиться и знает об этом. Максим подстраивается, окидывает взглядом с ног до головы, видит: не наигрался, хочет еще, выбрал себе противника-жертву. Только зрачки по-прежнему огромные, искрит в них по-настоящему и не кошачьей болью – взрослой ненавистью, той самой, что появляется к смертельному врагу. Солдатик-фанатик сжигает флаг чужой страны, снайпер вталкивает в винтовку один единственный патрон, с предвкушением долгожданной мести. Но почему после долгожданной мести в глазах всегда – колодец пустоты? - Как видишь, я тоже могу быть серостью, - Никита рисуется под взглядом, - абсолютной, беспросветной, - оттягивает подол синей футболки презрительным щипком. С чего «тоже»? Откуда «тоже»? В сравнении с кем? И почему так повелось, что каждый разговор с ним, пусть самый банальный, превращается в балансирование на натянутом канате, хождение по лезвию бритвы – один неверный шаг – срыв на асфальт или болезненный порез? - Ты никогда не серость, Ника, - Максим щурится от резанувшего по лицу луча прожектора, - ты всегда зрелище. Свет колеблется. Сет кажется бесконечным. За ним начнет рубить формалиновый воздух на статичные картинки беззвучный, фотографичный строб. Гул бара накатывает рокотом прибоя. Через плотный занавес музыки прорывается разноголосица. Ощущение, что прошла целая вечность, хотя, не растворилось во времени и пространстве и пяти минут. Никита проходится глазами по второму этажу, цедит сквозь стиснутые зубы: - Да, в шапито-шоу у меня главная роль. Без иллюзий. Без снисхождения к самому себе. Шут всегда понимает, что он шут, даже, если на пестром колпаке переливаются звоном бубенцы из чистого золота, и толпа, воя от восторга, носит его на руках. Иногда Максиму кажется, что этому мальчишке не восемнадцать лет. Он гораздо старше. И умнее, чем хочет выглядеть со стороны. Может, правду говорят, и ебется Павлов теперь бешено, ради собственного удовольствия, но главное, что притягивает к нему, ничего общего с животной еблей не имеет. С ним опасно. Ощущение страха трепещет в ноздрях, камнем давит на солнечное сплетение. Схватка, борьба, азарт. Как наркотик, один раз попробовал, второй раз – не откажешься. Но тупого опьянения Максим не жаждет. Плохо, что Никита не чужой. Не такой чужой, как хотелось бы. - Заказать тебе выпить? – Нужно сгладить терпкий осадок произнесенных слов, играть Максим не намерен, давно вырос из желания подобных игр и свою дозу на сегодня уже получил, поэтому делает полуоборот к Даки – примирительно исполнить любой каприз, но Никита быстрее, цепким движением вытаскивает из пальцев широкий стакан, выбирает место, где касались губы, не сводя глаз, делает смакующий глоток. Кордебалет. Прима отрывается от кромки, не поморщившись, пить она умеет мастерски, резюмирует со снисходительной улыбкой: - Не беспокойся, на выпивку я насосал уже. Твое здоровье, Макс. Хуже. Балет. Во всей красе. «Лебединое озеро» по центральному телевидению. Пьяные лебедята сталкиваются и падают. Что с ним? Такого еще не было. Разумный вывод: чем-то он все-таки убился. Отвезти домой, пока ничего не случилось? Максим – не Мать Тереза, не Красный Крест, не SWAT и не Армия Спасения. Гасит первый порыв. Каждый сам выбирает свою дорогу вверх-вниз по реке. И отвечает за выбор тоже сам. Легко не вмешиваться, когда ничего не чувствуешь, когда не горько, не страшно и даже не жаль. - Что ты принял? Уверен, что после этого можно пить? – Максим кивает на стакан. Жалость – лишнее чувство, не стоит того, чтобы заносить ее в святцы, петь ей литании, нашептывать строчки коротких молитв. Жизнь порой дерьмова по определению, но убегать от нее – дело последнее. Никита убегать и не думает. Словно наблюдая за колесом рулетки, сдвигает башенку фишек на зеленое зеро: - Сделаешь мне искусственное дыхание? Как на этих плакатах: рот в рот? Сделай прямо сейчас. Дразнит. Желает пофехтовать, скрип подошв в зале с алебардами, выпад, укол, но пусть упражняется со своими наиболее интеллигентными и поэтому наиболее нервными папиками, окультуренными гвардейцами кардинала. Против ран от спрятанных под плащами шпаг у Максима иммунитет и хороший врач. - Ты же не умираешь. Начни, и я подумаю. Даки не нужно ничего говорить, он читает по глазам: еще четверть со льдом и уехать. Вопрос: куда? По пустым улицам пустого города, через желтый тик-так светофоров на перекрестках, к медным волнам и леденцовому запаху реки? Если бы мечты становились явью, если бы надежды не исчезали в осеннем воздухе, точно синий дым сигарет. Никита прижимает холодное стекло стакана к подбородку. Чутким сейсмографом регистрирует все: и свитер, и старые джинсы, и обмен короткими взглядами с Даки. Что-то ему нужно. Поиграть? Он вынимает из скрытых карманов новую башню из фишек, спрашивает вкрадчиво, но с беззаботной улыбкой: - Почему ты один, Макс? Еще не выбрал себе мальчика? Смотри, Перовский. Нравится? Хочешь свистну, устрою, свечку подержу? Туше. Настолько неожиданное, что Максим поднимает на него глаза. Арлекин смеется. Ему наплевать на липкие взгляды, на то, что прожекторы гаснут, и начинается настоящая ночь. - Ты сменил не только имидж. Род занятий тоже. С каких пор сутенерствуешь? – нужно допить виски и уехать. Отражать удары не хочется. Но Никита всматривается. Нет, в его глазах не ненависть, там все же пульсирующая боль. Но Павлов притворно хлопает себя ладонью по лбу. - Упс, прости. Ты же у меня теперь… - он отыскивает подходящее слово, хриплый голос сочится ядом, лопается отравленной капсулой на языке, - верный? Нет, видел я многое, но такой изврат даже я представить себе не могу. Расскажи, как это вообще? Ну, просто тупо поржать. Вы смотрите по вечерам телик, потом ебетесь кроликами, спите ложками, ты готовишь ему завтрак, заворачиваешь бутерброды, утираешь сопливый носик и выпинываешь в институт? Свет в «Гаване» рвется ниткой. Демоническая музыка рассыпается сверкающими ледяными шариками, они градом летят со всех сторон. Где-то в мутной темноте лопается напряженная струна. Бьет по кончикам пальцев. До вспухшей полосы. Он говорит о Дане. Никита говорит о Дане. Сомнений нет. Каждое слово отравленным шипом входит под кожу и сразу начинает нарывать. Под сжимающимися в кулак пальцами трещит толстое стекло стакана. Если Максим не удержит себя, раздавит стакан в осколки, так, что острые края вонзятся в ладонь, и нетронутый виски плеснет на пол. - Про утренний секс на столе среди бутербродов забыл. Бледно-розовые губы сжимаются. Шов картонной маски развеселого арлекина расходится, толстая, крученая нить слабеет, и из-под разноцветной бумаги и шелковых лент выглядывает черная капелька слезы на белом лице Пьеро. Смех у Никиты прерывистый, точно приведенный на плаху король задыхается, но смеется наперекор себе, палачу и топору. - Извини. Упустил. Бить в ответ как-то по-детски, ребячливо и даже подло, но не Максим начал. - Знать об этом ты и не мог, Никитка. Ведь тебя ебут либо пять минут, либо двадцать человек. Подло. Подло. По-детски. Грязно. И недостойно. Он не чужой. Не настолько. Черная голова на голой груди, теплый, смеющийся шепот, плацебо после долгой зимы. Белая, хрупкая фигурка в платье-свитере, бодро идущая к подъезду многоэтажки. Летний ночной ветер развевает подсохшие волосы. Свитер велик. Максим выше. И куда шире в плечах. - Да, тоже правда, - Никита вглядывается в танцпол, не видя его, губы вздрагивают, второй порыв сильнее первого, сдержать Максиму его труднее: наплевать и расписаться, вопреки жадным до зрелищ статистам, притянуть к себе, обнять, прошептать заклинание «все будет хорошо», что же они делают, издеваются друг над другом, сами того не желая, но Павлов вдруг улыбается, и эта улыбка сверкает язвительной насмешкой: - Ты стал такой скучный, Макс. Мне тебя жаль. Хочешь, по старой памяти, в знак того, что между нами было, я тебе отсосу? В гулкой паузе музыки. Небрежной скороговоркой. Шубой с барского плеча. В этом он талантлив. Даже в первую ночь, на пресных простынях чужой комнаты, другой мальчишка. «Шла Сашка по шоссе и сосала», да.