Ночь (La Notte)

Но пусть Павлов оттачивал свои великолепные таланты в муторном свете лифтов, туалетов и гостиничных комнат, под неизвестными отцами, пусть. Колени все равно томительно слабеют. Знакомое стаккато участившегося пульса рассыпается барабанными штрихами: тело реагирует на вербальный сигнал: вспыхивает яркий свет, и в мгновение до точки сужаются зрачки. Тело не умеет лгать. В монодиалоге с самим собой его не переспоришь. Тигр всегда заключен внутри. Тяжелой поступью мечется по железной клетке, взбирается на тумбу, прыгает в обруч огня, стоит дрессировщику щелкнуть над его ушами когтистой плеткой, но он – первобытный страх, первобытный инстинкт, создающий Эрос, разрушающий Танатос, и под стоны греческого хора в амфитеатре Колизея знает главное: кем бы ты ни родился, что бы ты ни делал, по-настоящему в твою жизнь играют лишь секс и смерть. Всё, что понимает сейчас Максим: это непристойное предложение, от которого в здравом уме и твердой памяти невозможно отказаться. По невидимой шкале качества – десять баллов из десяти. Никита понимает это тоже. С терпением и смирением ясновидящего перед хрустальным шаром ждет ответа, отирает толстым стеклом стакана подбородок. В мембранах лучистого света со сцены ровный слой перламутрового лака поблескивает на аккуратно подстриженных ногтях. Пальцы у Павлова длинные, «музыкальные», созданные для обручальных колец и черных клавиш фортепьяно. Пальцы, выпускающие языки кожаных ремней, расстегивающие медные пуговицы над молниями, кольцом «окей» смыкающиеся на членах. Пальцы, всегда готовые притворно подрагивать от лживого нетерпения, торопить чужое наслаждение, одаривать, сладко мучить и говорить. На языке немых. С мычанием раздетого Герасима, сладострастно топящего по приказу сатанинской барыни ни в чем не повинную дворняжку Муму. Нравится ли ему? Под липкими, сочащимися клейкой слюной взглядами расстегивать крючки своих обшитых черным бархатом корсетов? Точно в молитве вставать коленями на прикроватные коврики дешевых гостиниц? Плавным движением сведенных судорогой рук заправлять белые пряди за уши, кончиком языка промокать обветренные губы прежде, чем растопыренная пятерня очередного Джона Доу надавит на затылок, заставит взять глубже, притянет резче, чтобы на пике оргазма голая Джульетта сделала долгий живительный глоток? И что вообще ему нравится? Вытраханное горло болезненно гудит. Никита медленно закрывает входную дверь. Поворачивает ключ в замке на два щелчка. Слабо прислоняется к дереву худым плечом. Не видя и не чувствуя их, машинально обводит узоры стилизованных цветов на шелковых обоях в прихожей. Замечает свое отражение в зеркале платяного шкафа. С ожесточением в серых пальцах начинает стирать остатки размазанной, не съеденной помады с губ. Клацая когтями по паркету, из темной комнаты выходит собака, холодным носом тыкается в раскрытую ладонь. Никита подбирает подол забрызганного спермой платья, садится на корточки, совсем по-детски обнимает ее, тяжелую, преданную, шепчет «Привет, бродяга», прижимается к лохматой голове щекой. Мальчик-декаданс. Мальчик, всего полчаса назад с упоением игравший в игру «только для взрослых», больше похожую на метание кинжалов в привязанную к стене французскую певичку или жонглирование ножом. С ерзаньем по коленкам на заднем сиденье седана, смазанными огнями неоновых улиц и хриплыми выдохами пьяного от возбуждения голоса в ухо под рваными белыми прядками: «Малыш, блядью буду, да ты просто чума!». Он и есть чума. Разносимая черным ветром лепра поколения, в белом платье, под прозрачной фатой, с алыми, припухшими от укусов губами. Та, что отравленной водой, одним касанием и тлетворным дыханием сигаретной королевы способна выкосить целые средневековые города. Прогуляться по пустым площадям, в кедах под рваным рубищем монаха, с закольцованным в наушниках айпада голосом Брайана Молко: «Understand»*. «Всё, как тебе понравится. Делай со мной этой ночью, что захочешь. Мы одни на вершине мира, там, где больше нет сияния в кромешной темноте. Мы в несущейся через зимнюю метель машине с разбитым спидометром. Последние герои дороги, с мечтами, разорванными на миллионы клочков и втоптанными в снег и песок». Путь в никуда. Что будет через несколько лет, когда «кино» закончится, когда выпивкой, наркотой, ночами, похожими на теплые обмороки, и неделями, выключенными из памяти, он спалит свою красоту дотла? Выжжет ее до пепла и, как птица Феникс, словно приколоченный к кресту мессия-панк, уже не воскреснет на третий день? Сухой остаток всегда жесток. И далеко не каждый рождается с потенциалом Христа. Что будет потом, когда у папиков перестанет вставать на его растраханное тело, когда кредит юности закончится, и жизнь предъявит длинный счет? И что вообще бывает потом? Окончательное погружение во мрак? Бегство от оборванной на не хэппи-энде сказки в параноидальный парк иллюзий, туда, где на далекой ферме Арканзаса сторчавшиеся герои Филлипа К. Дика, способные думать только примитивными фразами, тупо собирают синие наркотические цветы? А может быть, тщательно скрываемое прошлое «твоей любимой проститутки»? Дороги назад не бывает. Думает ли он об этом, именно об этом, когда смотрит своему отражению в глаза? В восемнадцать лет и Максиму кажется, что его собственная юность бессмертна, что жизнь прекрасна и никогда не исчерпает гейзерных фонтанов щедрости, что он навсегда останется таким: не знающим ни усталости, ни головной боли, ни какой-либо ответственности. С волнами адреналина в венах. С желанием подогнуть под себя весь мир. Где тот мальчишка теперь? Он думал, что ему никогда не придется предавать, делать выбор между честью и бесчестием, строить воздушные замки, столь легко разрушаемые сменой ветров. Он верил, что ему хватит силы, храбрости, бесконечного лета и неба над головой. Он – ошибся. Красные лучи со сцены трепещут на влажных от пота лицах, обтекают голые плечи полощущей на горячем дыхании толпы вуалью. Мониторы за черным призраком диджея рассыпаются психоделическими картинами в кислотных красках: символы, знаки, лабиринты, цветы. Новый сет транса начинается с громкого шипения виниловой пластинки под блужданием иглы. Первыми гитарными рифами, синкопированными, наложенными на погоню за уходящим солнцем пустыни, музыка воздвигает храмовый комплекс, башню из хрупкого стекла и железного каркаса, в жерле которой просыпается и расправляет механические крылья индустриальный дракон. Максим поворачивается к Даки, вытаскивает бумажник. Достаточно на сегодня взаимных оскорблений. Пора пройти по гулкому коридору, скрежетнуть ключом в ржавой замочной скважине и прикрыть этот летающий цирк. - Нет, Никита. Давай в другой раз. Ты – развлечение дорогое, а я не при деньгах. Павлов вдавливает кромку стакана в подбородок так сильно, что на коже проступает заметный белый оттиск – расплющенная полоса. Приговор? Звонкий удар деревянного молотка в зале предварительного слушания, там, где за варварскими для любой цивилизованной страны прутьями стальной клетки смотрит в камеру журналистов подросток, ни малейшего понятия не имеющий о том, как оно – «воровать-убивать»? Никита – канатоходец опытный. И смелый. Ему не нужны тросы страховки. Игра стоит свеч только тогда, когда сама жизнь в ней поставлена на кон. Всё остальное – ерунда. Всё остальное – скука. Но вопреки опыту он слышит лишь то, что хочет слышать. "Развлечение". Резиновая кукла из секс-шопа. Инструкция прилагается. В зрачках у куклы с инструкцией колеблется, отражается красный свет. Лицо точно фарфоровая маска Гая Фокса: с приклеенной к губам намертво улыбкой. Улыбка неизменна и улыбка лжива. На радиостанции ненависти правду в эфир транслируют только глаза. Но губы из фарфора касаются скругленной кромки стакана. Никита делает один единственный глоток. Под завороженным взглядом Максима медленно вылавливает языком подтаявшую льдинку, облизывает, раздразнивает, запрокидывает голову так, чтобы она вошла и беспрепятственно соскользнула вниз. Удар ребром ладони в горло. Стальной кастет под рукавом балахона. Не fair play** и запрещенный прием. От нарочитой демонстрации умений, от слышного даже сквозь плотную стену музыки глотка рот наполняется слюной. И кровь полосует по вискам. Дрессировать тайных тигров этот мальчик научился, устраивает им настоящий рок-н-ролл. - Бесплатно, Макс. Сегодня. Для тебя. Совершенно бесплатно. Аттракцион невиданной щедрости. Проанонсированный мурлыкающим, словно ласкающим голосом. По точкам. По слогам. Никита знает, как всё это выглядит со стороны. Отрепетировал перед зеркалом и проверил в действии многократно. Ни одного срыва. Босая нога легко ступает на натянутый под куполом цирка стальной канат. От высоты способна закружиться голова. Но у него голова не кружится. Он делал это – сколько раз? Максим ставит стакан на полированную стойку. Колени неприятно слабые. Деньги в бумажнике – ледяные и гладкие. И нужно твердо, почти милостиво, со снисходительной вежливостью падре к впавшему в грех, обжигающе красивому послушнику, которого сейчас хочется так, что не спасет никакой обет: - Нет, давай как-нибудь в другой раз. Никита закрывает глаза. Всего на мгновение, не дольше взмаха крыла бабочки, но и его хватает, чтобы понять: невероятный срыв трогательного воздушного гимнаста с трапеции под красным куполом акробатического цирка. Ломающее ребра падение под взглядами парализованных зрителей. Смертельный номер, который оканчивается действительной смертью. Публика выдыхает ужасом, смотрит, как впитывают кровь опилки на арене и за паническим бегом голубого прожектора следят уже остекленевшие глаза. На веки, на ресницы, на распластанное в кольце манежа хрупкое тело летит из круглой дырки в куполе черный, нетающий снег. Но безжалостный голос антрепренера командует новое «Allez!», и Никита вдруг пожимает плечами, смеется, белозубо, откровенно, растягивает гласные: -Ох, как же ты пожалеешь, Максим. Впервые за много вечеров полным именем. Будто патроном, вставленным в поднесенный ко лбу револьвер. Как там у Воннегута? Того, который Курт? Двести отфильтрованных сигарет тому назад, одну жену назад, мальчика, который-никогда-не-будет-с-тобой-до-конца-честен, назад, летней ночью, летящей в космической пустоте. Под хаосом августовских колючих звезд. После того, как остановилось у подъезда такси. Взрослое. Сказанное серыми, еще дрожавшими губами, интонацией, настолько обнаженной, что просто негде было прятаться лжи. «Спасибо, Максим». Спасибо, что не сбросил полуночный звонок. Спасибо, что приехал в последний адский круг – увидеть острые лопатки – плавники дельфина – над фаянсовой раковиной, трясущиеся пальцы, распухшие губы, улыбку Джокера, тот самый bitter-bitter-end. Спасибо, что ничего не сказал. Ничего ты тогда не сказал. О многом приходится жалеть. О том, что по-прежнему, с черной повязкой на глазах, с неумением отказываться от мечты, веришь в себя, слепнешь в этой вере, в этой темноте. О том, что выбираешь не ту сторону, людей, которые будут тебя предавать. Раз за разом. Без конца. О том, что однажды приезжаешь сюда осенним вечером, «поразвлечься», вышибить клином клин, исполнить простой ритуал, и мальчик-который-никогда-не-будет-с-тобой-честен, который-скоро-начнет-тебе-лгать, чувствует твой завороженный взгляд затылком, как в замедленной съемке оборачивается и историей «про любовь и нелюбовь» заглядывает в твои глаза. Мгновение вечности. Шаг в шумящую стену ливня, с подоконника, из распахнутого в небо окна. - Я пожалею, Ника, и обязательно горько поплачу, - Максим вталкивает бумажник обратно в карман, - но давай в другой раз. Никита крутит стакан в руке. Разглядывает игру света на льдинках. Ловит ритм музыки. Качается на носках. Резные ноздри едва заметно раздуваются. Даже в сумеречном свете «Гаваны» видны тонкие жилки под прозрачной кожей на висках. Они с Максимом – целое. Одного поля ягоды. Стороны подкинутой в воздух монеты. Они похожи. Тем, что проигрывать не умеют, в желании непременно отыграться всегда возвращаются к рулетке в казино. Белый шарик прыгает по лункам с цифрами. Красное. Черное. Зеро. Голос Никиты вкрадчивый, разматывается липкой лентой из толщи транса, цепляет кольцом наручника за запястье, и корежащий кости капкан щелкает, заржавленными зубьями вонзается в беззащитную плоть: - А Данечка тебя ненавидит. Среди ваших бутербродов на столе он ведь трахается не с тобой. С насмешливым отвращением. Зная, что, выстрелив в спину, не промажет. В резонанс с невыносимыми мыслями. В унисон с невысказанными вслух признаниями. Солеными пальцами в кровоточащую рану. Бархатными коготками – резко, жгуче, по лицу. Чтобы было больней. Чтобы царапины защипали. Гладкая сиамская кошка выгибает спину. И ты долбоеб, если решил, что она не нападет. Максим останавливается на полушаге. Клуб теряет фокус, отступает в мутную, полную призраков темноту. Жилка больно дергается на виске, точно намерена вспороть кожу. Бьется, бьется, бьется. Птичка, не веря в несвободу, раз за разом наскакивает на частую сетку подвешенной клетки. Трепещущая канарейка. Не понимает, глупая птаха, что железо изначально сильнее ее. Скоро маг в черном плаще и белых перчатках покажет фокус. Покрывало взлетит вверх, обнажит пустоту, и дети не узнают: скрытый механизм схлопнулся, разрезал крошечное тельце, перебил крылья, брызнул каплями горячей птичьей крови на черный плащ. Чтобы трюк удался. Никита отпивает из стакана. Никогда. Никогда он не был другим. - Какая же ты всё-таки змеюшка. – Максим смеется, хотя тело звенит, точно колокол в пустыне, точно полый медный бык над углями жаровни, и внутри у быка - приговоренный к казни: - Настоящая блядская змея. Павлов обхватывает стакан обеими руками, отзывается певуче: - Это комплимент? - Это истина. Никита отрицательно качает головой: - Ну же, Макс. Я ведь тебе друг. Может, единственный твой настоящий друг, а ты и не знаешь. Не нужно меня сливать. – Он обводит кромку стакана пальцем, лак на ногте переливается жемчужным перламутром: - Ты ведь понятия не имеешь, каково это: трахаться не-с-тем. Закрывать глаза, представлять, что тебя целует другой. Сложно не ненавидеть, когда открываешь глаза. Так что ты это зря: я Данечку очень понимаю. Все хотят, чтобы их любили, чтобы ими восхищались. А ты к тому же классный ебарь. - Не польстил. - И не думал, - Никита продолжает водить пальцем по кромке стакана, полностью поглощен рисованием скользящего круга, в уголках губ таится улыбка, но она – та, что бывает, когда откручиваешь ребристую крышку с бутылки и методично напиваешься один, - нет, это честно. Только, - палец останавливается, - одного не могу понять. Вот он поебывается у тебя за спиной, я точно знаю, но почему ты-то ему так предан? Стоит ответить. Жизненно-необходимо. Стоит спокойно. С уверенной улыбкой. Отшутиться. Но получается иначе: - Мне не нужен никто другой. Никита поднимает глаза от стакана. Что в его черных зрачках? Что на его сжатых губах? Вкус помады, влага осеннего ветра? - Данечка свалит. – Голос насмешлив, хрипит с ленцой и подводит итог: - Ты не единственный. И далеко не-тот. - Пусть так, Ника, но это ненадолго. – Максим себе не верит. Хочет верить, но не верит. - Не будь наивным, - лаконично, равнодушно, издеваясь, - он просто любит поебаться. И не только с тобой, my love. Ревность. Она крадется на мягких лапах. Она – хищница-чайка, целится в глаза мертвого моряка. Садится на плечо хрипящего в последних конвульсиях висельника. И почему так выжигает губы? В ушах невнятный гул, будто он в салоне самолета, и «боинг» набирает скорость, разгоняется на взлетной полосе. И почему в «Гаване» так темно? Не потому ли, что есть «мое»? Не потому ли, что на эти алтари возложено слишком много жертв? Всё, что у него есть. Каждая надежда. Каждая мечта. Он может дать больше. Его разозленное, в микрофон телефона: «Жизнь не вертится только вокруг тебя!». Выпаленное в ответ, голосом Дани: «Так сделай, чтобы она вертелась!». Максим сделает. Только не нужно врать. Боже, сколько вранья. Она сильнее тигров. Перед ней все тигры – мультяшные карикатуры из диснеевской экранизации «Винни Пуха». Свербящее жжение в носу – третий звонок. Места в партере заняты. Публика расселась. Оркестр уже играет увертюру. Тонкие смычки летают по натянутым венам скрипок. Здесь будет адский карнавал. «Гавана» расплывается перед глазами размазанной картинкой, затапливается черной нефтью с нашедшего свою глубоководную мину танкера. Сотни фотографий всплывают со дна. Рубашками вверх. Стоит только перевернуть. Увидеть раскадровку. Даня выгибается под душным телом. Его пальцы скребут по чужому плечу. Он курит в голых объятиях, выдыхает дым из губ в губы. Улыбается другим глазам. Нужно на улицу, вдохнуть свежего, напоенного осенним вином ночного воздуха. Хотя бы сжать голову в ладонях, чтобы успокоить бешеную дробь сердцебиения в висках. Максиму нужно выбраться из красного формалина, выйти из чистилища, сесть за руль, выехать на шоссе – выплеснуть жар в скорость, погасить его до нуля. Он поворачивает к выходу, наталкивается на лишенные лиц тела. Но Никита… прав? Павлов по-прежнему стоит в баре у стойки. Светлая грива зачесана высоко, собрана невидимками и шпильками над ушами, на шее – рваные прядки, под синей футболкой – острые лопатки и линия позвонков. Вымаранная из всех канонов, невозможная в аду красота. Неправильная, продуманная, порочная. Король презирает королевство. Не возвращается к поданным сразу. Стоит к ним спиной. Один на шумном городском перекрестке в прицеле внимательных взглядов. Один, пловец против течения, в эпицентре несущейся мимо жизни, в киноленте расщепляющего «Гавану» на тысячи отдельных изображений строба, окруженный хороводом тишины. Максим дергает его за голый локоть. Вспышки беззвучны, высекают из мрака черно-белые кадры: изгиб шеи, голодную ямочку под скулой, широко раскрытые глаза. В них – радость? Максим сжимает ему руку до боли: - Бесплатно, слышишь? Мы договорились. В стробе движения распадаются на отдельные жесты. Никита допивает виски залпом. Кончиками пальцев касается щеки, клеймя и ласкаясь, проводит длинную изогнутую черту, подушечками задерживается на подбородке, наклоняется к раковине уха, шепчет, щекочет дыханием, и взрослая нежность его дрожащего голоса никак не вяжется с произнесенными словами: - Господи, какой же ты мелочный, Максим. __________________________ * главный саундтрек к здешнему цирку с летающими слонами Placebo «A Million Little Pieces». ** честная игра