Ночь (La Notte)

У каждого есть своя болевая точка, особое место на поверхности сверхпрочного стекла, и легкого укола острием иглы в него достаточно, чтобы пуленепробиваемая витрина магазинчика с ужасами звонко щелкнула, за пару секунд превратилась в лабиринт изломанных трещин и в следующее мгновение рассыпалась в мельчайшую пыль. Слабого нажатия на механизм пружины всегда хватает, и крышка пестрой коробки-сюрприза отскакивает, выпускает оскаленного клоуна-монстра, под вскрик ребенка, ждавшего подарка, но получившего лишь механическую мелодию с «джингл беллсом» и закольцованный, крошащий нервы смех. Максим не верит в судьбу, карму и колесо возвращения. В жизни слишком много хаоса. Несуществующие боги никого не наказывают, на самом деле им наплевать, с последнего этажа нью-йоркского небоскреба, из пустого пространства подземных автостоянок уходящего в вечность Детройта. И только в мыльных операх и детективных сериалах по мотивам произведений Агаты Кристи всё заранее предопределено. Даже Сара Коннор имеет полное право выцарапать армейским ножом на желтом дереве столешницы «No fate». «Нет судьбы, кроме той, что творим мы сами». Но Максим верит в законы Мерфи, в то, что самая невообразимая погань обязательно случится, чертик выскочит из коробки, стекло станет пылью, игла окажется в руке, знающей, куда уколоть. Больше: игла непременно будет именно в той руке, что захочет уколоть. И нет никакой разницы – из сладкого чувства мести ли, или из банального любопытства. Важно лишь то, что ее не удержать. Никита редко вслушивается в слова, не принимает их на веру, слова – обман, настоящих мыслей и эмоций в них ни на грош. Если не довести человека до крика, если не плеснуть на его царапины кислотой, правды не услышишь. Правда – не лояльна. Она - не выгодна. Если тебя желают поиметь, ее не станут говорить. Поэтому Никита не слушает слова. Он смотрит на губы, отслеживает случайные жесты, абсолютным слухом вылавливает неподконтрольные интонации, и тайное для него давно стало явным: Максим ревнив. Ревнив болезненно, до крови – горлом, до стального обруча, медленно разрезающего шею, заостренным штырем дробящего позвонки. Это его гаррота, золотой истрепанный билет с приглашением на казнь в роли главного персонажа – одинокий стул в центре песочно-желтой площади, холщовый мешок, меднолицый палач-китаец и до полного онемения выкрученные руки за спиной. Никите не нужно знать, почему. Нет никакой необходимости зубрить правила Кирхгофа, чтобы пользоваться электричеством. Какая разница, что внутри, если оно действует. Униженное самолюбие? Уязвленная гордыня? Банальное неумение отдавать. Ни пяди своей святой земли. Ни самой паршивой, медной монетки из клада гномов под древней горой. Спать на золоте драконом, щелчками когтей лениво сшибая воров-рыцарей с мохнатых коньков, уносить на плечах упрямую принцессу в замки облаков и в башни грозовых туч, нашептывать ей на ушко легенды и сказки скальдов, оберегая от северного ветра непробиваемым крылом. Рано ли, поздно ли, но воротить нос она перестанет. Должна же понять, не дура, что королевич Иоанн - сморкающийся в рукав, прыщавый Ваня, а дракон – это всё-таки дракон. Или… собакой на сене? По примятой траве, вдоль песчаной каймы заброшенного пляжа, Даша снова и снова бежит босиком. Как преступница. Словно воровка. Свое счастье воровать. Будто Максим ей что-то может сделать. Будто он казнит ее, если докажет. Какой драматический пассаж. Только драмы нет. Жизнь в девяти случаях из десяти - комедия, водевиль с соломенными шляпками, фееричный фарс, не Никите это рассказывать, про шапито-шоу он знает больше и лучше других. Поиздеваться любит. И ничего не делает просто так. Многоходовка просчитана, Павлов – дрянь, змея, чемпион по игре «больно, страшно, лишь бы не скучно», но его стратегии – не пинболы, не маджонги, скорее, гроссмейстерские шахматные партии, значит, есть причины, истинные кукловоды, которые дергают за ниточки и дергаются сейчас на ниточках и ради которых и затеян этот непревзойденный балаган. Отгадывать, в какой из комбинаций он белая пешка и какого черного слона своим «е-3 е-4» должен «убить» на клетчатой доске, Максим не хочет. Не был в «Гаване» слишком долго, мысли фоном к рокочущему реву горячего водопада в ушах, к медному привкусу крови на языке: всё продумано, всё. И «обыкновенная серость», и Перовский, и даже розовая помада на губах. Одного у Никиты не отнять, не изменить ни на гран Он честен. С ним опасно, иногда щиплюще больно, порой – колюще страшно, всегда – да, щёкотно, Павлов – мечта любителя острых ощущений, тянущая ранка, с которой непременно сдерется поджившая корочка, да так, что дыхание собьется, и в глазах взорвется новогодний фейерверк. Но Никита не лжет. Захочет ударить, не затаится пауком в сплетенной ядовитыми железами лунке, не станет чернить за спиной в стиле всех малодушных, не стоящих даже плевка гиенят, - вмажет в висок. Бухой, приросший к спинке сиденья лопатками, хорошо понимающий, что им его – до полусмерти, стальными носами гриндерсов в живот, - плюнуть и растереть, пошлет панков метро в пизду. Восемь недель лидокоиновой весны будет прилипать к плечу, не обрывать бархатный, надетый на тонкую шею ошейник, сидеть на коленках, там, в зверинце у випов, одетый в дизайнерские тряпки, шелковые палантины, узенькие джинсы, папина принцесса, транссексуальный сон старого, любящего тискать юных мальчиков эстета. Вино – изысканное, рубиново-алое, с насыщенным вкусом, в узком бокале горного хрусталя. Такой, как сейчас. В отдельных вспышках строба, выхватывающих из мрака застывшие движения бесконечной пантомимы, он возвращает стакан на полированную стойку, переплетает пальцы, жест театральный, в расчете на стиснутые зубы зрительного зала, вовлекает Максима в иллюзион теней - за собой. Он выше и тоньше Дани, с запаянной в каждый шаг грацией, змеиной сексуальностью шамана, демонического Джима Моррисона, тоже дитя декабря. И трахать такое тело удовольствие эстетическое, мало с чем сравнимое, не сведенное к банальному пореву, не тянущее на обычный эгоизм. От вида того, как движутся в зебре строба лопатки, бедра, плечи – пересыхает рот. Папикам, лапающим жадно, оставляющим синяки и засосы, как «хуй» и «здесь был Вася» на заборе, не понять, что это сродни детальному рассматриванию шедевров великих мастеров Ренессанса, обладанию мраморной статуэткой из галереи Боргезе или затяжному взгляду в красное сакральное небо над площадью Святого Петра. Обманывать себя – заниматься словесным онанизмом. Никиту хочется рефлекторно. На уровне спинного мозга. Как хочется этот, именно этот барочный альбом, графику Пиранези, кансинский фарфор. Как хочется сочинить влюбивший в себя блюз, спроектировать невероятный дубайский мост, возвести готический собор. Желание того, что кружит голову, скрадывает дыхание восторгом, мучительно, вопреки здравому смыслу, с детским упрямством, тянущимися руками, истерикой родителям: «хочу! я это хочу!». Желание того, что изначально уводит тебя в другой мир: твердых красок, ритма, пересекающихся параллельных линий, сюрреалистических картин. Но разве не в этом главный фокус красоты? Заставлять хотеть иррационально. С первого взгляда. После единственного, не успевшего ни удержать, ни почувствовать сполна, но отозвавшегося томительной слабостью в коленях, касания рукой. И разве больше всего хочется не того, что тебе не принадлежит? Чужого. Темных, приторно-сладких вишен в королевском саду, когда ты – оборванный бедняк, прижимаешься носом к чугунным прутьям ограды, сглатываешь слюну. Биения сердца живого, теплого соловья, когда ты – больной император с золотой, но мертвой птицей у изголовья. Мальчика с именем библейского пророка, когда ты спускаешься по ступенькам в тревожный звон бегущей на ветру листвы, зная, слишком хорошо зная, что Никита прав, в каждом своем еще несказанном слове. Через восемь недель – залитая лаком грива, накрученная на китайскую шпильку с лиловой стеклянной лилией снежно-белая прядь, обнажившее все косточки платье мини-бикини, чулки с бабочками на щиколотках, тяжелая бутылка «Асти» - запрокинутой головой, коронными глотками, из горла. Пролитое шампанское блестит на ключицах. Целуя его, пажи и неизвестные солдаты чувствуют сладкий вкус на липких, красных губах. Ева обыгрывает однорукого бандита, срывает джекпот только для того, чтобы развеять пачки банкнот по ветру. Думает, что ей можно. Не понимает простую, несокрушимую истину: нельзя обыграть казино. А если получится, то вот этого – «мне похуй на ваши деньги, на ваши ценности, на ваши члены», ей не простят. Может, Никита понимал. Наверняка, понимал. Но зачем он так поступил, не с «Гаваной», не с тесным мирком, в котором нельзя плевать в лицо папикам, далматским догам и сложившейся иерархии, - зачем он так поступил с собой? Зачем - так поступает - Даня? Дикое вино. С необъяснимым принципом действия, гасящее сознание одним резким щелчком. Он ничего не делает, не одевается, как последняя блядь, не движется, точно мертвый Джим Моррисон, прислоняется скулой к боковому стеклу, курит на диване, голубоватый дым туманом плывет по губам, - колдовство, как оно есть, опьянение – стихийное, каждый раз, как в первый, потому что – твой сорт, подогнанный под резус-фактор, смешанная в точных пропорциях субстанция магического зелья, «лучше бы мне не знать тебя, Данька», «лучше бы мне тебя никогда не встречать». Даня смахивает двуногим человечком взбирающуюся от родинки на животе до яремной впадины руку, тянет ее прочь за браслет часов, смеется: «Что за бред?». За закрытыми ставнями – ветер и дождь, ветер и ночь, неуютный шелест мокрой листвы, рассеянный свет белых фонарей – иллюминации вдоль кирпичной ограды, покинутое гнездо ласточек с хрупкими лапками, звук капель, падающих на подоконник - настойчиво, дробно, монотонно. Горечь во рту почти невыносимая, разливается по телу цианистым калием, с последней вспышкой строба обрушивает «Гавану» в непроницаемый, алчно дышащий мрак, большой палец Никиты исследует линию судьбы, желание тоже пьяное, знакомый фестиваль: «Кто? Без разницы. Ты. Сейчас». Либо король играет с кем-то другим. Либо услуга за услугу. Скорее первое, чем второе. Не важно. Насколько Максим помнит и знает, Павлов совсем не эгоист, наученный талант, отсосет на десять баллов, Даню нельзя выебать «по заслугам», Никиту – можно, но, несмотря на то, что он зажигает кровь, пробуждает темную жажду, единственный в своем роде, почему-то очень хочется закрыть глаза.