Ночь (La Notte)

Хочется. Потому что первая реакция на боль всегда одинакова. Это злая реакция привыкшего получать желаемое мальчишки, на глазах у которого улетает в чужое небо чудесная жар-птица. «Стой! Вернись, дрянь!». «Так ведь не должно быть». С ломающей силой вцепиться в хрупкие лапки, выдирая узорчатые перья, обжигаясь и плача от обиды, дернуть сказочную кудесницу на себя. Цесаревичем в красных сафьяновых сапожках посадить ее в металлическую клетку и держать до тех пор, пока не сотрется само воспоминание о далеких странах, райских садах в тридевятом королевстве и качелях на тонких ветках рубиновых гранатов, где она привыкла распевать. Пусть шипит, клюется до крови и царапает когтями. Пусть бросается на прочные прутья своей темницы, не подпускает близко, ненавидит даже. Но и останется - пусть. Максим и сам знает, что поступить так – не вариант. Подсказывать не надо. Поэтому вторая реакция с годами не изменяется тоже: нужно вымотать себя до слабости, напиться до беспамятства, закутить с цыганским хором под скорбное стенание анатомирующих душу струнных симфонического оркестра. После долго стоять на набережной, зябко ежась под промозглым ветром, смотреть на то, как падают в свинцовую рябь на реке косматые ван-гоговские звезды, и докуривать до последнего фильтра очередную пачку сигарет. Обязательно найти кого-нибудь – на замену: соблазнительно-послушного, изворотливо-красивого, яркого, точно парящая по незримой траектории кислотного кайфа бабочка-однодневка – в сжатой ладони летучая серебристая пыльца. Доказать угрюмому и мрачному судье – собственному отражению в пустой комнате смеха, где только слабый луч карманного фонарика блуждает по стенам с кривыми зеркалами: ты в любом случае не останешься один. Позовешь, поманишь. Купишь и заставишь. Все и повсюду продаются. Трогательная распродажа уцененных надежд и беспросветного одиночества, горькое лекарство от скуки или спасение утопающих без помощи и участия самих утопающих. И причем здесь деньги? Люди, да и ты сам, продаются не за них. Люди продаются за свои так и не высказанные никому другому мечты. «Все хотят, чтобы их любили» - слова Никиты повторяются с различными паузами, закольцовываются в магический круг, как последовательность «стоп», «ревинд» и «плей» на диктофоне, кто-то запускает на сломанном проигрывателе заклеенную скотчем пластинку со знакомой детской сказкой, хриплый диссонанс первых аккордов сменяется искаженным до неузнаваемости голосом, и оборванное вступление, раздражая, словно история про «в-черном-черном-городе-на-черной-черной-улице», раз за разом звучит из прошитой красными лучами прожекторов темноты. Максим себя знает. Хочет он сейчас не Никиту. Нет, не его. Выебать нужно собственную слабость, заглушить нужно собственную боль. Не позволить ей вырваться сметающим всё на своем пути ураганом. Картина разрушения не принесет покоя. Почти, как с Дашей. Он ведь уже научен тому, что будет дальше. Сдал экзамен по выживанию на твердую «четверку». Правила отскакивают от зубов. Всегда перевернутый экраном вниз - скрыть контакт на входящем звонке - телефон. Опережающее осторожный вопрос «Кто?», уже удирающее уличенным в краже французской булки воришкой «Ошиблись номером» - «Я же не спрашивал, Дашка» - «Господи! Просто! Ошиблись! Номером!». На повышенных до предельных децибелов тонах. Чужой запах в голубоватой ямке на локте. Иные интонации в сексе. Тремор от не-ответов на сообщения, стрелка спидометра, упрямо ползущая к красным двумстам, на ночном шоссе, с моющим дождем по лобовому, между белыми маяками автозаправок, и сбивающая с ног радость за то, что она замоталась на работе, уснула на диване, с голыми коленками, в его рубахе, а не трахается где-то по квартирам друзей «своего». Только Дашу Максим еще мог удержать. Штампом в паспорте. Тем, что против «своего» у него было в разы больше профита. Мальчику с именем библейского пророка на это наплевать. И с ним – почти, но не так. Всё обнаженнее, все острее. Словно Максим нашел свой медленный, убивающий яд. Понимает, что нашел, не ошибся. Вторую, потерянную при сотворении мира половинку, с абсолютной совместимостью по разорванным краям, в рисунке вен, в PH-балансе, ауре, эмманациях и прочей чепухе. В старый миф можно верить, а можно и не верить, но, видимо, именно поэтому появляется томительное и страшное головокружение от легкого соприкосновения рук. Слияние двух сияющих оболочек. Окончательно вышибая сознание, вынося его в космические звездные дали, сводя с ума и заставляя ускорять ритм, Даня начинает выползать. Ящеркой. Он чувствует то же самое. Темнота становится глубже и кошмарнее. Нельзя представить, что его кто-то другой. Вынести - невозможно. Жар-птица бьет мальчишку крыльями, рвется в лиловое небо, с вывихнутыми, переломанными лапками, опаляет яростью огненного вихря бледное, белое от чудовищного напряжения в бессмысленной борьбе за счастье лицо. Вторая реакция в действии. Если в зеленой мути клубного коридора король полозов, орлов и наркотического транса, реинкарнированный Джимми Моррисон остановится, засмеется, легонько коснется пальцами горящей щеки, певуче вернет подачу: «Такой большой, а всё еще веришь в сказки, my love? Я ни-че-го и ни-ког-да не делаю бесплатно», Максим за локоть потащит его за собой. Один раз Никита выдержал и смеяться нет, не разучился. Но эти мысли – лихорадочные, разбуженные ревностью, огонь под навеки уснувшим гренландским вулканом. Только шум. Только дым. А извержения не будет. В глубине, под прочной пленкой нефти, Максим знает: ничего он этому гордому и смелому мальчишке не сделает. Черными собаками со свалявшейся шерстью и гнилыми клыками травит самого себя. Но Никита не останавливается. Выводит из потока красных лучей, в гулкий лабиринт коридора с бледно-зелеными стенами, тусклыми афишами и осенней ночью, прильнувшей к забрызганному крупными дождевыми каплями стеклу. За стеклом – парковка, цепи розового света, абрис монументальных зданий, красные сигнальные огни на крышах высоток, конус прожектора в грязно-фиолетовом, лоснящемся небе – на минуту всё снова заявляет о себе. «Я здесь. Я тут. Город, опутанный кольцами влажных дорог. Город, которому ты не нужен». Фата-моргана. Призрак. Мираж. В памяти остается странное: на улице белый холодный дождь. Шелестит по прелой листве темных парков, блесткими вереницами светлых капелек-слез нависает на тонком сплетении паутинок-веток, рассыпанными стразами сверкает на лобовых стеклах машин. Но Павлов не замедляет шага. Тянет, словно воздушный шарик на серебряной ленточке за собой. Нет никаких стратегий, и нет никакой игры. А если и были, то остаются за двадцать четвертым кадром. В синеватой темноте огромного зала зрители таскают из банок жженный и липкий попкорн. Жуют, не замечая. На экране ночного кинотеатра испанская цыганка-гадалка раскладывает перед героем карты на шатком столе. Гладкие, с глянцевитым блеском, из новой колоды, они сметаются порывом весеннего ветра, переворачиваются рубашками вверх. Масти мешаются. На столе невероятный пасьянс: Никита и в самом деле не играет. В тесной коробке из малахитовой плитки он закрывает дверь, поворачивает ручку до упора: условная защита. Чтобы никто не помешал. Мгновение он стоит к Максиму спиной: светлые волосы на затылке закручены тугим узлом, заколоты деревянной шпилькой, стягивают кожу на висках. Обнажают линию тонкой шеи. Никита прислушивается к отдаленному рокотанию «Гаваны», шуму прибоя, считает такт. Может, думает о том, кого оставил там, в кукловодном безумии качающего транса, чтобы здесь не проиграть в любимую игру. Может, не думает ни о чем. Внезапное желание закурить высушивает горло. Никита слишком-слишком близко. Максим чувствует идущее от его гибкого тела тепло. Сквозь цедру и миндаль – вкусный бисквитный аромат. Ментоловый запах гривы. Хлопок футболки. Алкогольного джинна в дыхании. Сладковатую гладкую кожу в ямке над верхней губой. Другой мальчик, с теплым румянцем на щеках, с холодными тенями у закрытых век, пахнущий улицей, кожей, кленовыми листьями и весенним дождем, слизывал из нее бисерный пот. Нужно сказать ему: «Хватит, дети наигрались». Нужно сказать ему: «Мы друг друга довели». Нужно признать: «Хорошо, ты победил, знаешь, на какую пружину нажать, размахиваю белым флагом, возвращайся, занавес, финал». Но Никита оборачивается. Прежде, чем Максим успевает проговорить спасающие утопленников слова, в ритуальном покаянии соборного обряда, как послушник к озаренному тысячами свечей алтарю, прижимается всем своим невыносимо гибким телом, поднимается на носочки, тянет ладонью за шею – губами к губам. Целует. Жадно и глубоко. Так, что мгновенно сбивается ритм дыхания, пульс становится слишком быстрым, жарко вибрирует кровь в самых висках. С нетерпением ребенка, долго просившего у родителей случайно увиденную в ГУМе радиоуправляемую модель, мечту всей его жизни, и вдруг получившего ее в виде подарка под смолистыми сосновыми ветками на Новый год. Блестящие ленты рвутся в клочья дрожащими пальцами, ребенок стоит на коленках в пухе растрепанной ваты, сердце у него колотится в предвкушении, скулы озаряются радостным перемаргиванием разноцветных свечек в руках у хрустальных ангелов, а рядом осыпаются искрами, шипят падающими звездами и потрескивают веселыми кастаньетами яркие бенгальские огни. Никита не отпускает ладонью. Тянет наклониться. Ответить. Дышать его дыханием с примесью выпитого виски. Уходить под темную воду, сразу с головой. Никакой робкой нежности. Никакого смущения. Стоит Максиму отстраниться, сделать шаг назад, малахитовая плитка, дальше некуда – двоим здесь неудобно и тесно, и Никита, словно упругая виноградная лоза, поразительно тугая, не отпускающая, цепкая, шагает следом, проскальзывает ладонью под свитер, торопливо выдергивает рубашку, в единственном желании коснуться нежащими пальцами голой, горячей кожи на спине. Поймал в плен. Обвился крепким, настойчивым вьюнком. Кончиком влажного языка по носу, губами под подбородком, с лихорадочной поспешностью алчного мальчишки, зацелованного солнцем, заласканного соленым ветром в погоне за главным кубком регаты, всегда забирающего то, что он однажды пожелает, даже если для этого придется изворачиваться, врать и долго терпеть. «Просто хочу, просто тебя, просто сейчас». Максим смеется. Так, как не смеялся уже давно. И неожиданно для самого себя. Это опьяняет. Опаляет сразу, оставляет болезненные ожоги на губах, забытое напрочь, вычеркнутое резкой чертой – то, то, что для банального секса не нужно наводить понтонных мостов, показывать чудеса выдержки и героического терпения, не позволяя себе сорваться, ни на миг. Наслаждение особого сорта: когда тебя хотят, когда в этих громадных зрачках – желание, пронизанная лучами света трехмерная глубина. - Не натрахался? – Максим перехватывает тонкое запястье, но Никита быстрее, успевает расстегнуть, с его кошачьей гибкостью и взглядом шамана он лишь кажется прозрачно-хрупким, а руки у него сильные, обвитые голубыми змейками вен. Вытягивают ремень, Павлова ничему учить не нужно, он читает любое желание по губам, по клинописи тела, ловит малейшее изменение в хореографии движений. Вздрагивающей ладонью притягивает снова – поцелуй-сейчас-трахни-сейчас-нам-будет-охуенно-и-это-правда, прижимается скулой к щеке, трется, шепчет прерывисто, через паузы, в висок: - Ты слепой долбоеб, Максим. Я люблю… - глотает окончание, договаривает на выдохе резко, - поебаться. – Сразу же добавляет нараспев, с поддразнивающим кошку фантиком в медовом голосе: - До, с тобой, после тебя. Сумасшедшая игра. Без начала и без окончания. Прогулка по пружинящему канату. Брошенные на кожу белого барабана кости. Выкаченные на кон две шестерки. Этот ребенок выигрывает всегда. Потому что колет под ребра больно. Тонкой и проникающей в сердечную мышцу иглой азарта. Достаточно глубоко, чтобы выступила – следом - темная капелька крови. Достаточно грязно, чтобы началась стихийная инфекция, по всему телу, через нервные окончания – парализующий столбняк. Максим ловит его за острый подбородок. Большим пальцем стирает собственную слюну с бледно-розовых губ. Хочется. Мучительно, страшно, до разболтанной слабости в коленях, до холодка по позвоночнику и сосущего ощущения внизу живота, хочется, чтобы он это сделал. Один раз. Только оценить из-за чего папики с далматскими догами, костлявыми пальцами и платиновыми кредитками, теряют разум и сходят с ума. Перебрать на марокканском базаре жемчужные бусы, пестрые ткани, серебряные монеты. С наслаждением пригубить коллекционного вина. - Ты мне должен, Ника, помнишь? Бесплатно. Никита прикасается к губам. Заглядывает в лицо. Внимательно. Словно пытается найти в глубине зрачков ответ на беспокоящий его вопрос. Незаданный. Без издевательской улыбки арлекина, с нежностью ребенка, потерянного под иссиня-черным небом пустыни и после многодневной жажды окунувшего ладони в ледяную воду оазисного колодца, прижимается к щеке снова: - Только смотри на меня сейчас, Максим. Не закрывай глаза.