Ночь (La Notte)

Рассмеяться? Отшутиться? В бутафорских латах Святого Георгия добавить костюму последний штрих: прицепить к воротнику тонкий проволочный нимб, а после вскочить на карусельную лошадку, с веселым гиканьем прокатиться по кругу, самоотверженно сразиться с красным драконом, под торжественную музыку рождественской мистерии рубя его острым углом картонного щита? Или поступить так, как подсказывает неумолкающая совесть: не превратиться в одного из жестко выебавших сонную царевну в рот семи богатырей, не стать очередным ненавистным статистом из шапито-шоу, о ебле с которыми Никита c ленивым отвращением рассказывает на ухо единственному любящему его искренне, без всяких кавычек, существу? Длинные пальцы с перламутровым лаком на округло остриженных ногтях зарываются в густую черную шерсть, когда собака утром прыгает к нему на постель, кладет тяжелую голову на грудь, преданно заглядывает в полузакрытые глаза. Но соблазн велик, с искушением бороться бесполезно, и Максим не останавливает уже запущенную на проекторе пленку, не удерживает ее рукой, оставляя на схваченном кадре едва заметный грязный след. Позволяет Никите соскользнуть вниз. Гладкой стеклянной бусиной с нитки разорванных четок. Острыми коленками – на малахитовую плитку. В мутном свете люминесцентной лампы две темные родинки на его виске еще разительнее кажутся капельками случайно разбрызганных чернил. Под опущенными ресницами заметнее твердые, сиреневатые круги. Максим смотрит на скульптурное лицо. Прозрачные крылья носа расширяются, свистяще втягивают воздух и сразу по-детски сжимаются, словно Никита собирается нырнуть. Уверенно спружинить босыми ногами на гладкой доске чемпионской вышки, без плеска войти в голубую воду олимпийского бассейна, не оставляя соперникам и шанса на победу, потрясая восторженных зрителей чистотой и сложностью прыжка. Он сможет. Облизывает обветренные губы. Не случайно. Нарочно медленное, нарочно ласкающее скольжение языка мгновенно опутывает мысли тугими нитями липкой паутины. Еще немного, еще чуть-чуть, и пойманный мотылек сердца перестанет биться, прекратит бороться, позволит крестовику впрыснуть в его слабеющее тело жидкий паралитический яд. Еще немного, еще чуть-чуть, и время для них исчезнет. Глухо перещелкнут метровыми стрелками и замрут в тягостном безмолвии гигантские куранты на зубчатой башне. Останутся лишь ночное небо цвета белого дождя, сдавленные глотки облаком зависшего в вязком воздухе веселящего газа, а после – жаркая и душная волна. Desire. Невыносимый саундтрек. Максим приникает лопатками к ледяной стене. Не нарушая невысказанного вслух обещания, словно со стороны, точно во сне, когда взметенные призраки без возражений подчиняются дикой алогичности сюрного сюжета, наблюдает за тем, как белые пальцы гадающего на орлиных перьях шамана окончательно расстегивают кожаный ремень. Тянут металлическую застежку молнии на ноль. Подбирают край свитера. С первым, удержанным за зубами выдохом, прикасаются к голому животу. Чиркающим росчерком. Жгучим, бескровным порезом от невидимого лезвия. Следом за ними – влажная теплота ведущего электрического напряжения языка. Тысячи разом вошедших под кожу иголочек. Свежий вкус озона. Обжигающая сладость во рту. По нисходящей линии – новое дразнящее прикосновение, прыжок в мерцающую воду, плавная неторопливая ладонь. От нее в коленях морочащая слабость. Словно Максим идет против течения свирепого потока, в бессмысленной надежде удержаться на ногах. Не удержится. Картинка мутнеет стремительно. Выгорающая под рентгеновскими лучами фотография, скриншоты из поджигающего горючую смесь в токе крови порнофильма: геометрические скулы, вздрагивающие ресницы, сосредоточенное, плотное скольжение горячих губ. Никита не задыхается. Не прерывается. Задает ритм. Ритм жесткий, рифовый, перифраз тяжелого рока с мощным звучанием подключенных к усилителям электрогитар. Он может делать это – как долго? – часами: обрушивать, издевательски замедляться, ускоряться снова, пуская глубоко в горло, порождая судорожное желание запустить пальцы в пряди белой гривы, слететь с катушек, выебать жестоко, чтобы начал вырываться, отталкивать руками, и все равно бы стоял на коленках, до последнего терпел. Но не мешать. Не позволять тигру выскочить из клетки. Этого ребенка давно не нужно ничему учить. Что сделать, он отлично знает. Все грани кайфа, на звенящей струне расслоенной реальности, над сумеречными струями черного водопада – нет другой религии, кроме этой, с вибрированием до предела натянутых нервов, шоковым разрядом по замученному телу, пульсированием раскаленной крови в каждом капилляре, под сводом мутной и горячей темноты. Мрачный госпел для кукол-вуду в «Гаване» сменяет летний синкопированный транс. Музыка взрывается глубоководными басами, рассыпается мельчайшим бисером, повторяется рефреном растиражированной радиостанциями и музыкальными каналами популярной техно-мелодии, но она невероятно далеко. Едва ли есть. Принадлежит несуществующему миру. Там по-прежнему позвякивает голубоватый лед в высоких стаканах, черными фигурами на красных античных амфорах водит наркотический хоровод элевсинская толпа. Здесь, в сердцевине кипящего горного озера, под неподвижным пологом туманных облаков летит из фальшивого неба черный, раскруженный снег. Сквозь шум ветра на ночной автостраде, сквозь настойчивые удары крови в виски Максим слышит пьяный смех на обратной стороне опрокинутого земного шара, хлопнувшую дверь, шелест воды из поднятого крана, неясные, недекодируемые слова. Никита не замирает – испуганно. Наоборот, только ускоряет темп, без сомнения он слышит гостей их уединения тоже, но так – намного острей. Сладкое упоение – трахать кого-то на слуху у других. Если это его не заводит, то он – не Никита Павлов. Заводит. Периферией сознания Максим ловит, как звякает о малахитовую плитку пола стальная пряжка его широкого ремня. Шорох джинсовой ткани громче приглушенного шепота за закрытой дверью. Никита хочет кончить. Отстранившись, отгородившись от Максима. Просто потому, что принцессе так угодно. Просто потому, что ей нравится собственная власть. Ощущение, что выпорхнувшая из соединенных ладоней птичка к ней обязательно вернется. Больше всего на свете дурная инфанта любит не ебаться. Больше всего на свете дурная инфанта любит обладать. Вонзать иголки под кожу, проверять на прочность, кончать только тогда, когда ей самой этого хочется, не позволяя нацепить на шею поводок. Пажи чувствуют это интуитивно, хозяева «Гаваны» - на опыте, в уже отплывшем от берега корабле дураков. Никиту им никогда не привязать. Но Максим не тот и не другой. Дергает Белоснежку рывком, вытягивает из темной воды наверх. За острое птичье плечо. Поднимает на ноги. Будет не по правилам. Будет только так, как хочется ему самому. Смеющийся арлекин роняет пеструю, лоскутную маску, делает жадный, сосущий вдох. Дыхание у него рваное. Как у долго боровшегося с морскими волнами пловца. Зрачки – неожиданно – громадные. Ремень действительно расстегнут. На плоском животе – белые геральдические лилии и вьющиеся побеги странной татуировки. Тускло блестит металлическое кольцо пирсинга. Никита отслеживает рассеянный свет. И в следующее мгновение покорно поворачивается к холодной стене, спускает джинсы к коленям, прижимается к плитке плечами, вдавливает в концентрический узор темного малахита влажную от слюны, узкую ладонь. Вдыхает – снова. Послушно – ждет. Подставляется? В это невозможно поверить, но Никита подставляется. Без снисходительной насмешки. Без пререканий. Несвойственная ему искренняя готовность не властвовать, а подчиняться, снять корону и запустить ее катиться с глухим позвякиванием лучей по шахматному полу, оглушающе бьет по нервам. Ничего между ними не меняется. В острых лопатках, в послушном ожидании - «Твой». Совсем, как тогда, когда он стирал помаду рукавом полосатой кофты, выгибался навстречу, впивался в губы с единственным желанием – остаться рядом, сделать все, что Максим захочет, - не отпустить. Уткнуться носом в затылок, прижаться губами к сонной артерии, мягко качнуть, сжимая тонкие пальцы, не трахая, как трахали его сведенные с ума папики, вбивавшие в простыни, больно вонзавшиеся в тело раз за разом, не позволявшие перевести дух. Войти медленно, чувствуя каждой клеткой прерывистое дыхание, услышать первый благодарный всхлип. Они друг для друга – идеальны, предпочитают жестко, а любят, когда каждое прикосновение – свивает пространство и время в медленный водоворот, несет наслаждение, близость, тихую нежность, одно небо на двоих. Но время не начинается заново. Пространство размывается, словно слой белого мела, скрывающий под собой яркую темперу средневековой фрески. Максим смотрит на длинные пальцы, не понимая, почему их вид на фоне темной стены так давит, так вымораживает, оставляет медный привкус от хлынувшей горлом крови во рту. Через минуту эти пальцы сожмутся в тщетном усилии вцепиться в лакированное дерево обкусанными ногтями, голый живот под прижатой к нему ладонью затвердеет, инстинктивно – на цыпочки, отворачиваясь, убегая от ищущих губ, пока Максим не поймает за подбородок, не заставит переступить в белом клине света из ванной, не придавит к себе сильней. Слепо, дерганно расстегивая. Не в силах слушать здравый смысл и то, что «не надо». Не зная наверняка, хочет он или не хочет. Даня не хочет. Никогда не хотел. Никита поворачивает голову. Не понимает, почему его не берут. Он сделал так, как нужно. Переступил через собственную гордость. В глазах – молчаливое согласие на все. На жесткий вытрах в наказание за наглость, на садистскую еблю в оплату за то, что причинил боль, на любой, уничтожающий каприз. Никита цепляется за то, что кажется ему важным. В голосе – хриплое, слабым шепотом, последним предательством самого себя: - Я – ни с кем. Что? - Я же знаю, как ты не терпишь, когда твой мальчик с кем-то другим. Так классно, правда? – Павлов еще пробует улыбнуться, но эта улыбка не похожа на его коронную, издевательски-презрительную, она, скорее, испуганная и робкая, искривляется окончательно: - Да и зачем, если не с тобой? Откровение. Вырванное на горьком выдохе признание. То, за что потом он будет их обоих ненавидеть. С его характером – неизбежно. Такие не расписываются под списком своих слабостей. Не признаются в них никому. Даже себе. - Не нужно было, Ника. – Максим застегивается. Стоило кончить, во всем теле теперь - томительное чувство пустоты, но желание исчезает, неловкость от совершенной ошибки, картонные пальцы, медный привкус во рту. Стоило главное: не идти у нелюбви на поводу. Никита смотрит. Смысл этой короткой фразы от него ускользает. Закодированная шифровка. Внимательные глаза глухонемого ребенка. Вот он силится понять неясное шевеление чужих губ. И вдруг начинает смеяться. Сначала едва слышно, полузадушенным пофыркиванием в нос. Вжимается в малахитовую стенку лбом. Плечи трясутся от кошмарного, беззвучного смеха. - О, Господи! – Хохот обрывается так же внезапно, Никита задыхается, мажет кулаком в малахит со всей силы, шипит, словно ударенная тростью ядовитая змея: - Открыл глаза и увидел, что не Данечка, да? Закрой их снова, в чем проблема? Мне все равно. Я буду, кем захочешь. Хоть блядским Микки Маусом! Только не тупи! - Не нужно было, Ника. Я… Но Павлов слушать больше не желает. Не отрываясь от стены, показывает средний палец. Красноречиво. Good bye, sweet prince, good bye, my love. Пошел нахуй. Давай, вали! По крайней мере, теперь он снова похож на прежнего Никиту. Через минуту поднимется в зверинец к випам, выкурит сигарету с травкой, найдет себе новую жертву. Ему не будет жаль. Ему никогда не бывает жаль. В рассеянном свете Максим выходит, к раковинам, поднимает кран, моет руки, вода бежит сквозь пальцы, он ждет, когда сзади хлопнет дверь. Но истекает минута, другая. Капельки дрожат на запястье, дождем стекают по стеклу часов. И дверь не хлопает. - Никита? Ответом – тишина. - Ника? Тишина. Тихо-тихо-тихо. Тишина. Уйти? Бросить? Забыть? Максим вытирает мокрые руки белыми салфетками, выдергивает сразу целую вавилонскую башню, швыряет скомканные, влажные, в мусорное ведро, поворачивает к двери в коридор, в морок «Гаваны» и дальше – в свежесть улицы, за руль, домой. Но не делает шаг. Пусть все, абсолютно все в их глупых, абсурдных жизнях будет навеки проклято. Дважды. Трижды. Тысячу раз.