Ночь (La Notte)

Дорога вечного возвращения – желание сохранить хорошую мину при плохой игре, сказать напоследок «Давай, без обид», тем самым пытаясь снять с себя всякую ответственность перед взыскующим к древней, как мир, истине Маленьким Принцем. У летчика, умирающего под палящим солнцем красной пустыни от жажды и отчаяния, раз за разом начинается один и тот же бред. И этот бред словно кинохроника чистилища под воспаленными веками: рыжие лисы лежат на окровавленной траве, вялые лепестки розы кружит на песке знойный полуденный ветер, златокудрый мальчик садится рядом, обхватывает слабыми руками детские коленки: он всегда выбирает суицид. Просто потому, что у него нет другого выхода. Алой табличкой, горящей над запертой дверью сумрачного коридора психиатрической лечебницы: «Выхода нет». Но где твоя красная пустыня? И где твое собственное чистилище? Не здесь ли, в иллюзорном мире, персональной камере-обскуре, за несказанными словами, в пугающей, беспросветной тишине? Или, быть может, все-таки там? В режущем электрическом свете из ванной, в переступании босых ног по черному лаку холодного паркета, в узкой ладони, упрямо прижатой к стене? Там. Маленькому Принцу «Гаваны» не бывает больно. Досадно, невесело, скучно, но только не больно. И всё это не более, чем очередная игра. Импровизация мастера или продуманная до мелочей кампания по захвату выгодных плацдармов. Он снова расставил черные и белые фигурки на клетчатой доске, рассчитал ходы, провел гамбит, и даже проиграв – победил. Захотел – получил. Изящным щелчком пальцев сломал горлышко у стеклянной ампулы с цианидом. Точно матадор, гибкий, пластичный юноша, затянутый в расшитый блестками и позументом костюм, выверенным ударом тонкой шпаги сразил разъяренного бандерильями, безумного от боли быка. Чтобы почтенная публика разразилась приветственными криками и зарукоплескала. Максим хочет в это верить. Тишина. Только сердце надсадно пульсирует в висках и музыка, темная, ткущая бесконечное полотно ритмического рисунка, глухо повторяет закольцованный мотив. Ночь, осенняя, бессмысленная и потерянная, раскручивает свой латунный волчок, крошечный тотем, возвещающий непрерывным верчением то, что здешний мир образов, декораций и танцующих в них смятенных теней, - не реален.* С кем бы Никита ни играл, какие бы дальнозоркие стратегии ни воплощал в явь, Максим думает сейчас об одном. Моральный долг, воткнутая между ребер и торчащая рукоятью финка – потребность избавить себя от несуществующей вины, отшутить собственное поражение, уйти в белом. В этом они – близнецы, Никита – рискованней, Михайлов – упрямей, суть не меняется: самолюбие, нежелание оставлять кредиты, кровоточащая гордыня. Вторым слоем, бонусом к алкогольной горечи во рту и тянущей тяжести внутри живота – тривиальная тревога: всё ли в порядке. То, что Павлов «вернет должок», глумливой насмешкой, болезненным ударом в кость, прямо в коленную чашечку, - нет сомнения. Предупредить нокаут, уйти в глухую оборону, больше не повестись на обманные движения – единственная возможная тактика. Но вывести его обратно, в последний раз подыграть, не обмениваясь обоюдными выпадами, - необходимая попытка остаться честным к самому себе. Такая же, как когда-то, сотни сигарет назад, заплатить за «доставленное удовольствие», хороший секс, отлично проведенное время. Всё – правильно. Это границы и рамки, отчерченные лояльными деньгами и их эквивалентами, - универсальными средствами декларировать правоту содеянного, благодарность за качество сервиса и то, что по большому счету тебе наплевать. Открыть притворенную дверь, рассмеяться, мягко, почти по-дружески, «Ладно, всё это глупость, бессилие и гнильё…», «Теперь я действительно верю, что на выпивку ты сегодня насосал…», петли поворачиваются с тихим шорохом, ручка гладкая, отполированная, в мыслях – путь домой через пронизанные розовым светом проспекты, остаток ночи со сдержанным дыханием в затылок - свершившийся факт, но грубовато-приятельские слова замирают на губах. Непроизнесенными. Балованный король, ребенок декабря, любитель щекочущих нервы порочных игр, для которого нет ничего невозможного, сидит на полу, на малахитовой плитке, невидящим взглядом смотрит в стену, и первое впечатление перехватывает горло, щиплет в носу, отдается невыносимой болью в затылок – сломанная кукла. Жестокие дети, ангелы с плетками, с алчностью ко всему новому в глубине зеркальных зрачков, играли в нее до рассвета, выкручивали руки, ломали суставы, словно хотели посмотреть, что там внутри. Перебрасывали друг другу в алькове детской, привязывали на веревку, паяцем, висельником, раскачивали маятником, поджигали капроновые волосы, голую, изуродованную, бросили на полу. Наигрались. Никита не оборачивается на шорох двери, не поводит худым птичьим плечом, его профиль барельефом высечен на темно-зеленой плитке, рыцарь с надгробия в католической часовне, под вознесенным над ним немилосердным латинским крестом. Взгляд абсолютно пуст. И эта пустота разверзается под ногами безграничной пропастью, чистым озером стеклянного льда. Под ослепительно-синим, яростно-кобальтовым небом – вымороженным до дна. Кисть с длинными пальцами – в колком инее, на полу. По обнаженному животу – плетение снежно-белых, геральдических лилий, под неморгающими глазами – мертвая, морозная синева. И так - страшнее колокольчатого смеха, запрокинутой головы, льющегося на грудь пенного шампанского из тяжеленной бутылки «Асти». Страшнее острых лопаток над фаянсовой раковиной, липкой от спермы кожи, хриплого мата с распухших губ. Горло перетягивает прозрачной струной. В грудную клетку давит. Причина и следствие. Финал. - Никита? Подбородок дергается. Коронованный в Реймсе монарх судорожно сглатывает, под оловянным небом, на пахнущей стружкой плахе, похожий на пепел снежок не тает в его спутанных волосах, холм кадыка поднимается вверх, опускается вниз, улыбка ожидаемая – заливисто смеяться, перед блестящим лезвием гильотины, держать удар до конца, вопреки скандирующей «Смерть! Смерть ему!» толпе, издеваясь над беснующимся охлосом, и в этом он весь: - Потерял что-то, my love? Певучий голос. Лживый. Никогда не признать, что небосвод рухнул, что не осталось никаких надежд, плевать на собственную могилу, отказываться от слабостей, ненавидеть тех, кто их узрел, - Маленькому принцу не восемнадцать лет. Ему сотни и сотни. Открой другому свои мечты, доверься – получишь жесткий толчок в лопатки, правило Миранды в зубы «всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде». И если бы верить только голосу. Но по точеной скуле скользит вниз, к линии подбородка, – прозрачное, влажное, солоноватое на вкус. Светлая капелька, на белом меле лица – слишком заметная блестящая дорожка. Никита чувствует ее, не смаргивает, упрямей поворачивает голову к стене, так, что на шее резко выступает напряженная грудинно-ключичная мышца, и вытерпеть это совсем иное аутодафе или сбежать от него, развернуться и уйти, - нет сил. Наплевать на всё, послать к черту, засунуть глубоко в задницу и свое самолюбие, и колющее под языком, мальчишеское желание обязательно оставлять последнее слово за собой, побеждать в любой схватке, диктовать правила. Нет никаких правил. Нет азарта. Есть то, что выдержать нельзя. Максим опускается рядом. Большим пальцем стирает влажную дорожку с теплой щеки. Смеется, несмотря на то, что собственный голос глухой и предательски хрипит: - Рыдать в туалете из-за неслучившегося секса? Знаешь, в этом есть что-то невозможное. Нет, правда. – Подушечкой большого пальца по обветренным губам, с дарующей нежностью, едва касаясь: «Я здесь. Ничего страшного. Теперь все будет хорошо». – Ты не перестаешь меня удивлять. Каждый раз, как в первый. Мне в жизни этого чертовски не хватает. Всё есть, не жалуюсь, но тебя вот – не хватает. «Улыбнись мне. Давай». Сцены больше нет, нет театрального зала, нет жаждущей хлеба и зрелищ толпы, Никита задыхается, сглатывает воздух, жадно, приникает лбом к плечу, вздрагивает всем телом, слова на выдохе, рассеченные сдавленными паузами, сквозь прыгающий смех: - Уйди. Пожалуйста. Пожалуйста, Максим. Что? Что я тебе сделал? Дышать. Глубоко. Машинально вытаскивать черные дужки невидимок из светлых прядок. Волосы у него пахнут бисквитным печеньем. Кожа щеки холодная, соленая. Музыка в «Гаване» затихает, здесь почти не слышна. Хлопает входная дверь. Звонко дребезжит. Совсем близко – пьяные голоса. Невнятная речь, ищущие поцелуи, звук расстегиваемой молнии – вожделение гудящего смесью языков и наречий вавилона, пристающая даже к кристально чистому подсознанию грязь. Как вязкий масленый след на рукаве. - А ну-ка, - под мышки, словно сонную, набегавшуюся за день младшую сестренку, поднять, удержать, - поехали из этого проклятого ада, хватит с тебя на сегодня отсосов. Всего хватит. - Катарсис. Искупление. - Я отвезу тебя домой.