Двое из «Речного»

Мысли всегда были, есть и будут самой непонятной вещью для Арсения Сергеевича. Долгое время жизни он посвятил размышлениям о том, что такое сны, почему вообще людям снится то, что снится и как выглядит это процесс, что называется, «изнутри», но так и не придя к ответу, который хотя бы просто успокаивал, пришел к тому, что даже над этим ему приходилось думать. Забивать подобной чепухой свою голову когда скучно или нужно отвлечься. И ведь занимаются люди этим, буквально, всегда: отвлекаются только на сон. Удивительно. Удивительно, что из-за мыслей случаются грандиозные взлеты и неописуемых масштабов падения и эта та самая, та единственная вещь от которой не может избавиться ни одна живая душа. А выход, как бы депрессивно не звучало, в действительности только один — смерть. Ведь если тебя нет, то и мыслей нет, правильно? Так размышлял Арсений. Хотя продолжал называть себя глупцом, потому что кто ее знает, смерть эту? А жизнь кто знает? Может ничего не будет? А может и не было вовсе. И все время Арсений продолжал думать, думать и думать. И уже не мог перестать НЕ думать о том, что он постоянно ду-ма-ет. Возможно это однажды переросло бы во что-то страшное, но вокруг него, к великому счастью, было много поводов, заставляющих не сходить с ума раньше времени. И к нынешнему моменту Попов отпустил свою паранойю творческой личности в свободное плавание и остановился на том, что это нормально — если его мысли его же и убьют. Не хотелось бы конечно, но это было бы в порядке вещей, и своей великой внутричерепной депрессией он не затянул бы какую-нибудь временную петлю и не разрушил бы к чертям собачьим матрицу. А значит все в порядке и так просто было нужно. Эта была одна из миллиона его причуд. Еще одной причудой было то, что он постоянно делил жизнь на этапы. Знаете, как будто режиссеру нужно поделить сценарий на дубли. То же самое. Причем он сам не до конца понимал как это работает, поэтому в какой-то степени считал это своим скрытым талантом и продолжал отделять один временной промежуток от другого, разделяя одну, казалось бы, совершенно сплошную линию жизни на множество маленьких кусочков, будто речь идет о чем-то съедобном. Этап «беспросветного детства» сменял этап «обрывистого отрочества», каждый из них имел миллион подразделений и так вплоть до настоящего времени. Можете не беспокоиться: мозг это нагружает не сильно, ибо происходит само собой, непроизвольно. И тогда его мозг начинает плавиться: когда две его главные причуды становятся друг к другу настолько близко, что почти соприкасаются и чуть ли не перемешиваются. Когда он снова бесповоротно думает-думает-думает и нутром чувствует, что это новый этап. Новый левел, который ему предстоит пройти. И то, что де-факто пугало сильнее всего: отсутствие внятной причины для этого нового этапа. В том году и позатом году ни на одной смене ни одно событие не рождало в нем это ощущение, а тут пожалуйста — начало смены и уже какое-то изменение в жизни. Не до конца ясно какое, но оно точно есть. Получите — распишитесь. Арсений стремительным шагом направлялся в свой корпус, минуты так четыре назад проводив взглядом вожатого шестого, у которого корпус совсем в другой стороне. Яркое пятно горящей свечи на отрядке зажигало лица сидящих кругом детей, превращая их головы в желтые фонарики. Тая и Сережа на фонарики походили меньше: свет до их лиц доходил значительно хуже. Попов промчался мимо отрядного места, казалось, со скоростью света. Хотя, для знающих людей это была скорость под названием «Арсению нужно подумать.» Завидев фигуру вожатого, прошедшего мимо уютной Свечки, несколько ребят возмущенно-печально поинтересовались, почему Арсений Сергеевич не присутствует на мероприятии. — Арсению нужно подумать. А подумать было о чем. Оказавшись внутри деревянного домика он направился в мужскую спальню, где с грохотом плюхнулся на кровать. Полежав так с полминуты он полез в свою огромную дорожную сумку под кроватью, рваным движением вынимая первый запас вина, перелитого в бутылку из под лимонада, который, по идее, должен был пролежать ну хотя бы до середины смены. Глоток. Большой и серьезный, такой, что пришлось напрячь горло, чтобы жидкость протекла, не доставляя дискомфорта. Арсений устало, даже замучено выдыхает, опрокидывая голову на жидкую подушку. Лето 2020-ого. Лето, когда в его жизни появился серьезный этап. Быстрый, резкий и внезапный, но оставивший отпечаток на всей площади подсознания. Этап, который теперь словно эхо из дешевого ужастика о себе напоминает в каждом новом, пусть даже совершенно другом, этапе. Обо всем по-порядку. Арсений себя, разумеется, знал. Знал, очень хорошо, но местами совершенно не понимал. Так было всегда, буквально, с самого детства. Не понимал, не хотел или совсем не мог понимать. Конечно, такое происходит со всеми, но Попову, почему-то, всегда казалось, что вот именно с ним — больше всех. Сколько раз он делал что-то, а потом ходил, как под гипнозом, и усердно думал об этом. Даже если речь о самых банальных вещах и обыкновенных поступках. Или наоборот о чем-то, что совсем не принято обсуждать. Ни с друзьями, ни с родителями. Только с самим собой, наедине. Арсений кое-что про себя понял, когда был подростком. Не большим — не маленьким 14-летним парнем. Все у него было «как у людей». Не придраться и не зацепиться. Ни за что, казалось бы. Ему тогда нравилась девочка из параллельного класса, нравилась давно и, судя по всему, серьезно. И он ей, вроде бы нравился: она, как с книжки, мило хихикала каждому его слову и охотно соглашалась на каждое нелепое свидание. Арсений точно знал, что испытывает к ней чувства. Те самые, которые принято называть романтическими. Ему хотелось держать ее за руку, хотелось дарить ей цветы и называть милыми прозвищами, а это все по определению романтично, так? Но романтических чувств недостаточно для настоящей любви. Арсений это знал точно: во всех книжках, фильмах, сериалах, да и в реальной жизни было кое-что не менее важное — секс. Тут ему много размышлять не пришлось — представлять горячую девчонку из параллельного класса наедине с самим собой вполне себе нормальная практика. Так делали все его друзья и он совершенно от них не отличался. Однако и в этом вопросе он все-таки отличился. Сам внезапно это понял и пришлось долго-долго это обдумывать. Мальчишки из его класса как-то обсуждали какого-то актера, который совершил каминг-аут, и Арсений начисто не понял всеобщего недовольства и резкого осуждения. В диалог не встревал, на всякий случай, но сидел на своем полуразваленном стуле, поджав ногу, и все думал: почему они такие злые то? Вот сидят перед ним мальчишки, такие же как он, не быдло какое-нибудь, (слова подобной дряни совсем не удивляли), а простые ребята. Даже чересчур простые. Обыкновенные до жути. Но сидят и с абсолютно внезапной для Арсения яростью перекидываются модными словечками типа «пидор», «гомосек» и самое удивительное для Попова, вовсе странное — «говномес». Первые два он слышал и хотя бы немного понимал их существование, но последнее стало каким-то необычайно неприятным нонсенсом. И сильнее всего его впечатлило то, что, получается, раз они это слово знают и используют с полной уверенностью — значит оно часто в их жизни мелькает. Иначе откуда они такого понабрались? Не сами же выдумали. Наверное, у них родители не стесняются в выражениях. Или друзья из плохой компании постоянно пополняют их и без того скудный словарный запас. Хотя, тут получается замкнутый круг: плохая компания тоже навряд ли придумала это слово в своей голове. Значит все сходится — они так говорят, потому что так говорят их родители. А может даже не их, но суть не меняется — суть остается в родителях. Тогда Арсений понял, как ему повезло. Даже немножечко принял то, что его мама может запретить гулять с кем-то, если услышит какое-нибудь грязное словечко. Это, конечно, чересчур, но она не использует в речи это мерзкое «говномес». Фу. Хотя и «пидор» с «гомосеком» ни чуть не лучше. И думал он над этим долго. Вы себе представить не можете на сколько. Копался в этом вопросе очень усиленно. Что-то пытался раскопать. Докопался. Докопался до того, что, оказывается, представлять симпатичного парня из параллельного класса, по ощущениям, то же самое. При чем, что немного пугало, совершенно. И что это получается, он, типа «говномес»? Да я вас умоляю. Ничего он не месил. А значит ни одно слово с окончанием -мес к нему не относится. И никакой он, знаете ли, не «пидор» и не «гомосек». Да он же жизнь отдать готов, чтоб переспать с девчонкой из «А» класса. Ни один гомосек так не думает. Еще пару лет Попов прожил в некотором страхе за то, что однажды влюбится в мальчишку. Его крайне пугало то, что это может произойти. Это может вообще с каждым произойти, кто ж знает, как повернется его жизнь завтра, но ведь и с ним может. А ему такого не надо. Ему Полинки из «А» класса хватает, чтоб удовлетворить все свои мужские потребности. И вот, чем старше он становился — тем сильнее он убеждался в том, что даже, черт возьми, в этом гребаном вопросе он стал каким-то неправильным. То, что он, видимо, бисексуал, это он понял. Ладно. Но когда прошла Полинка, началась Алиса с театрального. Сразу после Алисы — Ева, сестра друга с верхнего этажа. С Евой получился даже первый секс (глупый, но приятный) и что-то вроде серьезных отношений, вплоть до выпускного из 11-ого, когда пришлось разъезжаться из родного Омска по всей стране. И ни одного, мать твою, парня. Удивительно. Удивительно прекрасно. С одной стороны — меньше поводов переживать. С другой — на один больше. Женщин он действительно любил, со всем набором присущих чувств, от привязанности до сексуального влечения, как в книжках. А парни... Парни нравились его телу. И то, очень выборочно и редко. Выбор у него был огромен и тех и тех. В институте было даже несколько открытых геев — отличных ребят, симпатичных на лицо, но вот хоть убей — не нужно это было ему совершенно, вот эти все подмигивания в коридорах. Ничего в нем не вздрагивало и мурашки по коже не бежали, как в каком-нибудь подростковом фильме о принятии себя. За то перспектива потрахаться с одногруппницей за кулисами — вот это работало отлично, даже без высокой любви. И тогда Арс начал искать себе более подходящее определение. Ну не такой уж он и бисексуал, получается, раз женщины для него — все, а парни — какой-то внезапный вброс от собственного тела, время от времени. И отношения (именно те самые, настоящие и серьезные) он представлял исключительно с девушкой. С парнем вся эта ежедневная рутина влюбленных молодых не клеилась даже в голове. Определения не нашел. Забил. Его ориентацией никто не интересовался, потому что он тот еще дамский угодник. Самый настоящий Пушкин, в свое время. А если ни у кого не возникает вопросов (всякие глупые шутки не в счет) — значит вообще все в порядке и можно не париться. Если ему нормально любить женщин, спать с женщинами и представлять свое будущее с женщиной, время от времени разбавляя эту ядерно-женскую смесь гей-порно раз в 3 месяца — то пусть будет так. Этот этап был не простым, но следующий — куда сложнее. Когда что-то внезапно меняется, когда рушится привычный ритм жизни — это сильно ударяет по голове. Она первое время сильно тяжелая, будто не своя совсем, и болит от ощущения того, что что-то пошло не так и должно быть по-другому. Как будто, знаете, ты живешь по родному написанному специально для тебя коду, а потом это код берут — и меняют в нем какую-то цифру, и код как-будто становится совсем другим и программа меняется вместе с тобой. Так произошло, когда Попов познакомился с Сашей. Все как обычно — но что-то, блять, не так и вот хоть убейся ты об стену никуда это ощущение не денется. Саша мужик без комплексов — ему Арсений приглянулся сразу и он сразу начал это показывать, да так, чтобы уж наверняка не пришлось гадать о двусмысленности его слов и поступков. Чтоб, ну вот почти прямо в лоб, потому что если Пташенчук чего-то захотел — он, блять, жопу порвет на британский флаг, но получит свое. Коли речь о ком-то, а не о чем-то, то суть остается неизменной. А если он еще и видит что-то приблизительно похожее на взаимный флирт — то тут, извините меня, он последний, кто будет тупить и бездействовать. Потому что тупить и бездействовать — это призвание Арсения. А что тут добавить? Он как дурак первого сорта строил из себя глупенького и, судя по всему, слепенького, закрывая глаза на прямой флирт. Примерно, знаете, как когда тебе говорят «я на Тверской», а ты лыбишься и переспрашиваешь «это в Питере?». Длилось это не долго, потому что Попов недуманно-негаданно понял, что ему это все почему-то нравится. Вот никогда не нравилось — а Саша ему улыбается и Арсу от этого прям хорошо становится. Он с опаской осознает, что каждая Сашина харизматичная шутка на прогулке, каждое определенно не случайное прикосновение — действительно приятно, а теперь, на третью неделю общения, даже голос кажется, таким гипнотизирующим и заводящим, что ладони холодным потом потеют и немного крутит живот вот этими самыми «бабочками». И хер вообще знает, что так его подкупает. Сашина прямолинейность, возможно? Его целеустремление. То, что он проводив Таю до такси, вернулся к Арсению и с цепляющей спокойной уверенностью предложил тет-а-тет выпить кофе. Потом писал в Телеграме первым, с предложением повторить, и Попов не мог отказаться, потому что это было красиво. Красиво, уверенно и легко. Также легко Пташенчук, с ухмылкой на лице, предложил зайти к нему и также легко Арсений согласился. Он вообще не только на это согласился — он и на коньяк согласился, и о жизни потрепаться в который раз. И раздеться, например, чтобы потрахаться, тоже. И он помнит то утро до блядских мелочей: бежевые шторы, сгрудившиеся простыни, чуть спертый воздух и лучший друг его подруги с голым задом, по левое плечо. И тогда-то стало не по себе. Стало скользко, липко и противно. Хотелось оттуда сбежать, чтобы, наконец, в одиночестве подумать. Арсений сбежал, ни оставив ни записки, ни сообщения. А Саша может и не Ромео какой-нибудь совсем уж святой, но тоже Попова шлюхой на ночь не считал. Он ему и звонил и писал, понять хотел, что он, мать твою, не так сделал, но у Арса были свои загоны, и молчание, по его мнению, лучший способ сказать, что продолжения не будет. Поэтому спустя какое-то время Пташенчук психанул и забил огромный такой хуй на эту ситуацию и вообще на все, что было, не желая больше не минуты тратить на чьи-то заебы. Они в последний раз по-человечески списались, чтобы остановиться на том, что Тая не должна знать ни о чем и оба были с этим совершенно согласны. Арсений до смерти не хотел, чтобы для Таи это всплыло, а Саше было уже на столько похуям, что, блять, конечно он никому ничего не скажет, только отъебитесь от него уже пожалуйста все. Для него все вот эти детские игры в «а я всем расскажу» были ну никак не проблемой взрослого человека. И вот тогда-то Арсений и понял про себя, как казалось ему тогда, свою черствую и бездушную правду: он не может влюбляться в мужчин. Даже если ему кажется, что это так. Даже когда по всем признакам это ничто иное. А значит по этому фронту он может только искусно разбивать сердца. Без доли романтики и всей этой лабуды про высокие чувства. А следовательно — не стоит даже давать шанса своему сердцу что-то к кому-то почувствовать, потому что, буквально, все, что было в его жизни и касалось вопроса его бисексуальности говорило о том, что каждая дорожка ведет к финалу Пташенчука. «Финал Пташенчука» вообще уже устоявшийся термин в голове Попова. Он ненавидит этот термин. Он о плохом. Он — прямое доказательство того, что Арсений равнодушный и холодный, раз он так поступает. Но он не может поступить по-другому, потому что он так чувствует. Все эти нюансы разъедали мозг, а потом еще и грудную клетку, и вообще распространялись по всему ебучему организму, как метастазы, и было очень паршиво, прямо чересчур паршиво. Секс был отличным, Попов это признавал (спасибо и на том), но это было, пожалуй, все, чего он хотел бы от этого человека. Вот совсем все. И ничего более, совершенно никакого продолжения, даже никаких банальных бесед, потому что все разговоры после интимной близости существуют для того, чтобы эту близость сохранить, может даже не интимную, но хоть какую-то, Арс это знал точно: так поголовно у всех, у мужчин и у женщин, и даже наверное, у животных, хуй знает. А он остыл на столько, что охладел, как кусок сухого льда. Попов вообще самый настоящий кусок сухого льда — в мерах предосторожности к использованию этого вещества указано: «Температура сухого льда крайне низкая -78,5 ° С. Не берите его голыми руками, всегда используйте ткань или перчатки. Полотенца или обычных перчаток будет достаточно. Если произошел кратковременный контакт с кожей — это безвредно. Однако длительный контакт с кожей приведет к заморозке клеток и к травме, похожей на ожог.» Арсений оставил Сашу на этапе «безвредно». Потому что знал, что «длительный контакт, приведет к травме, похожей на ожог».

***

Мысли хаотично врезались друг в друга в маленькой черепной коробке Попова. Хилая подушка страшно промялась под давлением его головы. Он точно знал пару вещей: 1) Прокручивать в который раз события прошлого лета и напоминать себе про Пташенчука — это самая, блять, хреновая идея, но он все равно бог знает зачем это делает. (Бог это тоже знает вряд-ли). 2) Пока совсем рано даже думать о своих ощущениях и чувствах к кому бы то ни было (совершенно ясно к кому конкретно, но это голова Арсения, поэтому, уж извините, имя тут категорично редко мелькает, чтобы не сделать себе еще хуже), но что-то точно идет не так. А еще он точно знал то, что он абсолютный идиот, но это уже формальности. За приоткрытой дверью послышались признаки жизни: в корпус вошли коллеги по вожатскому делу. Тело Попова было главным похуистом в этом помещении, отклоняя попытки мозга пошевелиться, однако пришлось, когда Тая приоткрыла дверь, осторожно, молча оглядела трагичную картину и почти прошептала:       — Арс... Все в порядке? Он что-то пробубнил в подушку (сам не понял что), вычеркивая из головы девушки варианты о том, что он помер. Левая нога как-то болезненно свисала с кровати, так, что Тая вот-вот готова была завизжать от ощущения приближающейся сильной отечности в его конечности. Она прошагала к ниму, присела на край.       — Ты ляг хоть нормально, завтра как инвалид же будешь.       — Я в любом случае буду завтра как инвалид. — Снова послышался, теперь, более четкий бубнеж в подушку. Тая вздохнула. За все то время, что они сблизились, это раз второй или третий, когда он вот так вот без объяснений причин превращается в хлебный мякиш. Как это лечить она до сих пор не поняла.       — И что мне с тобой делать, а? Ты может хотя бы одним словом ситуацию опишешь?       — Пиздец.       — Сразу все понятно стало, спасибо. Арсений понял, что скоро заснет и мозг делает отчаянные попытки уже наконец вырубиться. А вырубаться, ни к чему не придя, Арсений не любит.       — Ты когда-нибудь чувствовала, что вроде бы все хорошо, даже просто супер, но ты знаешь, что если ты это продолжишь — будет только хуже? Тая, явно не ожидавшая услышать из этих заебаных уст подобный вопрос, молчала.       — Не имею ни малейшего представления, с чем связан этот вопрос, — наконец начала она, — но скажу так: что бы ни произошло, Арс, нам всем стоит жить моментом настоящего, а не моментом «а вдруг будет хуже». Ты действительно так в этом уверен? А вдруг не будет? Хорошие слова. Арсений задумался, пытаясь не заснуть.       — А если... Если я прямо уверен-уверен?       — У любой медали есть две стороны. И у любого события тоже, пожалуй. Только ты сам можешь решить, какая из сторон будет для тебя ярче и красочнее. Мозг Попова переваривал сказанное со скоростью дохленького 2G. Тая по-прежнему сидела на его кровати, вглядываясь в его апатичное сонное лицо. Его глаза закрылись и разлепить их было совершенно невозможно ни ему самому, ни кому-то еще, кто попытался бы. Тая видит: он уже спит. В своей белой футболке, джинсах с дырявыми коленками и до ужаса мятом галстуке, на заправленной кровати. Она слегка улыбнулась его перекошенному лицу (потому что такое увидишь редко) и с силой толкнула левую ногу на кровать, чтобы ее все-таки не пришлось завтра ампутировать. Завтра важный день — вожатский концерт — но Арсений вряд-ли об этом помнит. «Какой-то он сам не свой» — думала девушка. Тишина прервалась, когда в комнату громко ввалился Сережа.       — Ты че здесь? Матвиенко, не успев грохнуться на кровать, замер, глядя на Таю. Девушка поджала губы и кивнула в сторону неподвижного Арса.       — Помер что-ли? — Сказал Сережа с привычной ему иронией.       — Вроде дышит.       — Ну правильно, — мужчина вернулся к делам, развязывая вожатский галстук, — такой-то хер помрет. На зло всем жить будет, хоть три пули в лоб получит, чертяга. Тая улыбается. Они с Сережей обмениваются добрыми взглядами, желают приятных снов, после чего девушка удаляется. Она искренне надеется, что Попову будет в разы лучше завтра, потому что не привыкла видеть его таким размазанным, как сопли по стене. Сережа тоже не привык, но надеется на улучшения, по большей части, из-за того, что еще один день тащить на себе — уже просто на просто преступление. Длинный день кончается. Начинается новый.

***

Яркое, совсем беспощадное солнце пробивалось сквозь ветви и шторы, чтобы в очередной раз ослепить Арсения. Сережа спал у шкафа, который частично ему это солнце загораживал и Попов завидует ему черной завистью с того дня, как Матвиенко, положив указательный палец на кончик носа, как ребенок проговорил «чур я не у окна». Он не у окна, а Арсу хочется просто взять и отключить солнце по утрам. Не смотря на такую разницу в позициях, просыпаться обоим всегда было одинаково трудно. Тае, к слову, тоже. Вот такая веселая компания. Однако были в этом и свои плюсы: под давлением факта о том, что у всех троих взрослых есть проблемы с тем, чтобы разлепить веки с утра, каждый тягостно осознает, что кто-то, в итоге, должен встать и разбудить весь отряд, иначе им всем настанет самый страшный конец. И если это будет не он — тот, кто с утра об этом думает — то, вполне возможно, никто. И тогда конец настанет точно и бесповоротно. Приходилось, через силу, вставать. У Арсения, обычно, был простой мотив: выпить кофе. После первого глотка мир перестает быть черно-белым и люди вокруг перестают быть такими уж ужасно раздражающими. А после целой кружки так вообще появляется некоторое желание существовать. Сегодня мотив для «проснуться» был немножечко другой. Сон у Арса был невнятный, размазанный, но очень, какой-то, важный. Проснувшись окончательно он первые пять минут отчачнно пытался вспомнить хоть одно мгновение из сна, но бестолку. За то было стойкое ощущение того, что ему нужно найти Антона Андреевича в инстаграме. Зачем? Да хуй знает. Просто нужно было. На него ведь, как на «старичка» пансионата был подписан каждый: от пионеров до методистов. Кроме Антона. Не порядок, надо как-то действовать. Открыв всплывшее сообщение в Телеграм беседе работников лагеря, Попов быстро нашел среди всех, контакт «Антон». В маленьком круглежке аватарки на него, через плотно прильнувшие к коже солнечные очки, смотрел улыбающийся во все 32 зуба парень с легкими кудряшками, которые ни разу не пробивались у него во время смены. Антон был без футболки и в светло-голубых плавках, на фоне практически безлюдного пляжа (совершенно точно на территории России, возможно Сочи или какой-нибудь другой курорт) и обнимал одной рукой крупного пародистого пса в широком кожаном ошейнике, который, с длиннющим вытянутым языком, улыбался еще шире, чем его хозяин. Фото было пропитано жгучими солнечными лучами, запахом влаги и песка. А еще ощущением сгоревшей спины и чертовски сильным чувством счастья. С фотографии на него смотрел совершенно в своей жизни счастливый и довольный человек, на столько, что Арсений пялился на фото уже три минуты и лыбился так, словно он мать, дождавшаяся фото от уже такого взрослого сынулечки. Улыбка Антона граничила со смехом, будто он вот-вот рассмеется, глядя прямо в камеру. Было в этом что-то чересчур завораживающее. И привлекательное. Найти инстаграм оказалось совсем уж просто: ник в телеграме и инстаграме был одинаковый и не отличался ни на буковку. На экране смартфона красовался @anton.shastoon . Фото в профиле было достаточно: чуть-чуть меньше, чем у самого Арсения, а он, поверьте, сильно любил делать фотографии себя любимого и получать восторженные комментарии. Но аккаунт Антона был... Образцово живым. Несколько пляжных фоток с невероятно чудесной собакой и невероятно привлекательным влажным торсом; несколько фото за рулем очень даже приличной тачки; несколько — в тех же солнечных очках, но на фоне московских небоскребов и везде, на каждой из них он словно совсем и не позировал. Стоял и улыбался в камеру, но очень-очень искренне. Или и вовсе в нее не смотрел, что придавало фото ощущения «в моменте». И везде он был одинаково прекрасным. Пролистав его ленту еще несколько раз, Попов наконец уверенно ткнул кнопку «подписаться». В его полусонном сознании всплыли вчерашние слова Таи о том, что нужно жить прямо сейчас. И пусть это вконец банально — если Тая говорит это с умным видом это работает. Вчера Арсений этого не понял, но сейчас прочувствовал всеми чакрами. Затем он вернулся к бессмысленному изучению Антоновского лица. Очень скоро пошли фото 2017-2018 года, которые не выделялись на фоне всех остальных. На одном из таких он сидел в ресторане в обнимку с действительно красивой девушкой, приложившись губами к ее щеке. Та, поджав пухлые губы, смущенно улыбалась, глядя Арсению прямо в глаза. А может даже в душу — глаза у нее были большие, и без того глубокий взгляд дополняли идеально ровные стрелки. Пост был подписан единственным красным сердечком и отметкой Ирины. Профиль больше не отображался, давая понять, что автор сменил ник или удалил аккаунт. «Так вот как ты выглядишь, » — подумал Арс, продолжая прожигать взглядом тусклый экран, переводя взгляд на такого по-детски милого Антона в узком черном пиджаке. «Что же там произошло, что глаза у него больше не зажигаются, при твоем упоминании?» В ту же секунду телефон издал короткий звук уведомления, демонстрируя новое оповещение от инстаграма. «@anton.shastoon подписался(ась) на вас»