Двое из «Речного»

Что завтра за день? Правильно, день вожатского концерта. День из-за которого каждому вожатому приходилось уходить поздно ночью и возвращаться под утро, из-за совершенно нескончаемых репетиций. Особенно не позавидуешь тем, у кого проблемы с памятью или артистичностью, с такими каждый номер приходилось прогонять по сто тысяч раз и такие, наверное, не спали совсем. Много вопросов у Арсения вызывал тот факт, что вожатский с новой администрацией был назначен в начале смены, а не в конце, что по существу своему не очень удобно, но выбирать тут, скажем так, не приходилось. Поэтому каждому до последнего приходилось просто смириться с фактом и продолжать прокручивать в голове бесконечный флэшмоб. Небо темнее темного, жара под 30 градусов, а открытая эстрада горит, освещаемая несколькими мощными прожекторами. Практически весь вожатский состав, включая методистов, ответственных за организацию мероприятий, расположился на длинных лавочках перед сценой. Диджей устало настраивает что-то в ноутбуке, включая музыку для финальной репетиции перед завтрашним выступлением. Для Арсения это был, кажется, миллионный вожатский концерт в карьере. Когда-то давно он решил их считать, выделяя самые удачные, но окончательно сбился со счету. Он помнит только, что любимых, среди всех, было два — самый первый, с незабываемым адреналином в крови и новым обожаемым чувством, и первый вожатский с новой администрацией в 18-ом году — тогда было очень масштабно, ведь администрация сделала все, чтобы оставить хорошее первое впечатление. Арсений как сейчас помнит, на сколько хорошо у них это получилось: хлопушки, фейерверки, новые цветные прожектора и новый мощнейший звук из колонок сыграли на таком четком контрасте, что забыть сложно. А еще именно в той смене у Арсения был один из лучших его отрядов: его любимый четвертый отряд, который он, от чего-то, до безумия сильно полюбил, и каждый пионер полюбил его в ответ еще сильнее. Они с большим отрывом от всех победили смену, став некоторым исключением среди побед первого отряда, и плакали, когда смена кончилась. Отряд был хорош не только пионерами, но и коллегами-вожатыми. С ним на отряде стоял Дмитрий Темурович (после этой смены они и начали так хорошо общаться) и незабываемая Василиса Андреевна. Незабываемая она потому что делала для отряда настолько много, на сколько возможно и до нее Арс вряд-ли мог представить кого-то, активнее себя самого. Кроме того с ней было до ужаса комфортно и с Арсом они понимали друг-друга с полуслова. 18-ый год стал для нее первым и последним в вожатском деле: сразу, как кончилось лето, она переехала в другой город и с концами забрала с собой все яркие эмоции. Попов до сих пор иногда вспоминает ту смену с ней: то, как ловко она управляла каждым ребенком, как грамотно ставила сценки, как с ней было весело и какой же она профессионал в этом деле, не смотря на то, что работает первый год. Тогда Арсений ровнялся на нее. И через время понял, что действительно сильно скучает, ведь несколько недолгих созвонов и переписка в Телеграме — совсем не та связь, которую они построили в той роковой смене. Василису Андреевну хорошо помнили все старички «Речного», во многом из-за того, что помимо своей бешеной харизмы была также хорошей подругой зам.директора лагеря. В общем — любили ее сильно и иногда даже вспоминали до сих пор.       — Так, ну, все готово, по местам, — бормочет диджей.       — По местам - по местам, чего сидим, спать совсем что ли не хочется? — тут же подхватила старшая методистка, выгоняя всех на сцену. — Давайте-давайте, раньше закончим — раньше пойдем. Но учтите, я с проколами отпускать не буду, поэтому уж поднапрягитесь, ради бога. Вожатые устало переметнулись на сцену. Кто-то зевал, кто-то спасал себя банкой энергетика или психосоматикой, внушая, что через час они наконец почувствуют под собой кровать.       — Так, ну что, по-порядку все прогоним, а на конец оставим флэшмобы. — Методистка развернула листочек и зачитала, кто участвует в первой сценке. Первая сценка была чуть ли не единственной во всем концерте, в которой не участвовал чересчур артистичный черт Арсений, который мог бы стать успешным актером, но стал вожатым. Заиграла музыка. На сцене разворачивались театральные действия. Арсений сидел у самого края лавки, старательно делая вид, что не замечает, сидящих в паре метров от него и мило что-то обсуждающих, Антона и Таю. Разговор был достаточно увлеченным для того, чтобы они не заметили осторожный, почти случайный, взгляд Попова. Первым делом он обдумал вопрос под названием «когда они успели познакомиться», потому что в их болтовне не было неловкости, а прошлый год Тая отработала неполностью, соответственно, также как и сам Попов, Антона не знала. Дальше мысли пустились на самотек. Антон и Арсений сидели недалеко друг от друга и Тая решила подсесть к Шастуну. Арс был готов поклясться, что еще в том году у нее не было бы другого варианта, кроме него самого. Попов задерживает взгляд на веснушчатой девушке, цепляется за ее полу-улыбку, всматривается в ставшие родными глаза. Она предпочла беседу не с ним. Она предпочла беседу с харизматичным новичком. Что же, пусть так. Ладно. Арсений понял, что сделал выводы. Только вот какие именно — если честно, не понял. Стал копать глубже. Понял, что копает собственную могилу, но, почему-то, не остановился. Он продолжал смотреть на Таю, понимая, что любуется ей. Также, как всегда. Каждый взгляд на нее по-прежнему приносил эстетический оргазм, Арсений итак прекрасно это знал. Взгляд случайно метнулся на парня рядом.       Антон. Тут было гораздо больше почвы для размышлений. Попов наблюдал за ним. Красный прожектор со сцены освещал его лицо, превращая каждую его эмоцию в кинематографичный кадр. Вот он сидит и смотрит себе под ноги, слушая рассказы Таи, и взгляд у него совсем не пустой. Вдумчивый. Он неосознанно потирает шею правой рукой и снова опирается ей на край лавки. А потом внезапно смеется. Не от всей души, но все же смеется. Прикрыв глаза и чуть откинув голову назад, прямо как тогда у реки. И Арсению вдруг становится от чего-то не по себе. Точнее, становится хорошо, но от такого «хорошо» не по себе. Арсений как ребенок сидит и пялится на то, как Антон радушно смеется Тае в лицо и не понимает своих эмоций на столько, на сколько вообще возможно их не понимать. Но если начал копать могилу — оставлять нелепую яму будет полнейшей бессмысленной глупостью и потраченным впустую временем. Поэтому Арс нелепую яму решил не оставлять. Пусть могила будет вырыта — однажды он закопает себя в ней сам или похоронит в ней кого-то. Антон смеется (как-то даже подозрительно долго) и Попов начинает кое-что осознавать, не отрывая взгляда, который будто насильно привязали к его чертовой улыбке. От этого зрелища... Бабочки в животе. Ну пиздец. Кажется могила все-таки дождется его самого. Он отгоняет эту мысль, но напрасно, Шастун в перерыве от смеха облизывает губы, и этот неотвязный клейкий ком внутри накатывает с новой силой, что для Арсения вовсе перестает быть смешным. Вам может показаться, что он ведет себя так, будто впервые испытывает это чувство. Разумеется это не так. Он прекрасно его знает. И, черт его подери, лучше бы не знал, потому что именно сейчас оно пугает его, не смотря на то, что оно до жути приятно. Арс невольно сжимает край лавки обеими руками. В голову прилетает новая мысль. Что, если... Что, если ему обидно, по большей части, не за то, что Тая села не с ним, а за то, что она села с Антоном? За то, что он сейчас... Улыбается ей. Точно также, как улыбался у Речки в ответ на его глупые шутки. Разница в том, что они были вдвоем. Только друг с другом. Пиздецовая мысль. Ужасно пиздецовая мысль. Арсений точно был уверен лишь в двух вещах — то, что он испытывает происходит на самом деле, а не снится ему, и то, что ему никак нельзя допустить... Допустить... Черт. Ему нельзя позволить себе влюбиться. Слово прозвучало громким эхом в Арсеньевском разуме.       «Влюбиться-влюбиться-влюбиться...» — Слышал он, словно кто-то по-ребячески его передразнивал. Ему. Было. Нельзя. Нельзя, потому что он знал это. Потому что он сам так для себя решил, а собственные решения — гласный закон. Самое главное сейчас просто не переходить собственную черту — тогда все будет в порядке. Попов успокаивал себя тем, что такое ведь совершенно нормально ему испытывать: не хватало ему под сорокетник лет жизни начать загоняться из-за какой-то там бисексуальности. Ну да, Антон симпатичный. Очень даже. Да, он в его вкусе и реально привлекательный. Слава богу это Арс сам для себя признал. Но это еще пока не повод влюбиться. Это ведь не так работает. А вот если станет поводом и Арсений в какой-то момент это поймет — тогда уже будет время бить тревогу. А сейчас ему просто нужно выйти на сцену и репетировать все свои реплики снова и снова.       — Отлично. Следующая сценка, по местам. «Первый день вожатого». Попов то где, звезда наша?       — Тут я, куда я денусь. — Парень разом запрыгнул на деревянную сцену.       — Микрофон бери и погнали. Быстренько прогоним и дальше пойдем. Заученные до дыр, повторяющиеся из года в год сценки неслись одна за другой. Арсения уже посещало дежавю, которое, наверное, и не прекращалось бы, если бы не танцевальные связки, которые в этом году действительно были интересными и довольно сложными.       — Оксана Александровна, ты бы еще почаще с ритма сбивалась... — голос методистки был не злым, но настороженным. Оксана громко вздохнула и фыркнула.       — Надо же было не самого ритмичного человека вроде меня, ставить в пару с еще более неритмичным человеком вроде Полины Федоровны. Хуже нас с ней танцует разве что Позов. Вышеупомянутая вожатая самого младшего 10-ого отряда саркастично цокнула ей в ответ, все еще пытаясь отдышаться. Позов, стоящий неподалеку, сделал то же самое.       — Забей Оксан, нас уже ничего не спасет, просто признай это. Не даром мы в последнем ряду стоим. Оксана кивнула.       — Повезло же нам почти единственным в однополой паре плясать. Неритмичная однополая пара двух не танцующих вожатых — что может быть лучше. Ох уж этот недостаток парней в коллективе. Со всех сторон послышались ожидаемые смешки стоящих рядом коллег. Полина Федоровна смеялась, прикрыв рот рукой.       — Ладно, посмеялись и хватит. Не разбегаемся, господа, вы чего как маленькие, по позициям, бегом-бегом! Арсению нравилась эта связка. Во многом из-за того, что в пару ему досталась гибкая и пластичная Тая, танцевать с которой было одно удовольствие. Тут уж ему повезло. Антон стоял в первом ряду вместе с ним, в паре с блондинкой-новенькой вожатой 9-ого, у которой был немного раздражающий писклявый голос и длиннющие нарощенные ресницы. Танцевала она, скажем так, ни туда ни сюда, да и в добавок, невооруженным глазом было заметно, как высоченному Антону не очень удобно выполнять с ней некоторые движения. Музыка заиграла по новой. Раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре — отчетливо звучал зажигательный ритм, которому все пытались следовать.       — Сто-о-о-оп! — раздалось за пару секунд до конца, — Ну последняя связка, ну? Антош, чего расслабился? Как-будто и не учил совсем. Шастун драматично вытер пот со лба. «Да хрен с такой парой потанцуешь нормально...» — подумал было тот, но произнес совсем другое:       — Я... Я немного сбился. Обязательно повторю несколько раз перед выступлением.       — Шастун, не кисни, все окей будет. — Появившейся сзади Позов похлопал его по плечу.       — Это ты мне как танцевальный эксперт говоришь? Егор Дружинин херов.       — Ну тебя, — закатил Дима, махнув рукой,— хочешь по дружбе поддержать, а тебе в душу плюют. Вот и дружи с такими потом. Оба еле заметно улыбнулись, но решили не показывать это друг другу. Итак было ясно, что никто ни на кого не обижен. Музыку вот-вот включили по новой, как на эстраду гордо вошла блистательная зам.директорша пансионата Ирина Мягкова, к которой все по ее собственной воле обращались просто «Ира», и потребовала минуточку всеобщего внимания.       — Как продвигается? Выглядит как всегда супер. Что же, я не просто поглазеть пришла. Быстренько вам расскажу кое-что... А точнее покажу кое-кого. Ладно, тянуть не буду. Заходи! — крикнула девушка куда-то в сторону. Из-за темного угла показался силуэт. До жути знакомый женский силуэт. Нога коснулась освещаемой части эстрады и на свет вышла Василиса Андреевна. Собственной персоной. Ее темные как смола волосы стали раза в три длиннее, а на левой руке от плеча до кисти красовалась свежая татуировка в виде стайки маленьких черных рыбок. Но в целом — Арсений видел перед собой абсолютно ту же старую-добрую Василису. Она стояла в свете желтоватого прожектора и улыбалась во все 33 зуба и Арсению казалось, что смотрит она только на него, выжигая в нем огромнейшую дыру. Господи боже, да это же Вася! Стоит прямо перед ним и ждет, пока он ринется к ней в объятия. Ахринеть можно! Пара секунд — и Попов с нечеловеческими звуками кидается со сцены к ней, в полном шоке хватая ее тело на ходу и радостно кружась с ней вокруг своей оси. Вася во весь голос смеется и этот смех вызывает в Попове чувство ярчайшей ностальгии.       — Сколько лет сколько зим! — говорит он, поставив девушку на землю. —      — Клянусь, еще год и я забыл бы как ты выглядишь, красотка. Василиса снова смеется и глядит в Арсеньевские голубые глаза.       — Я тоже скучала, придурок ты мой любимый. Позади них уже выстроилась очередь из тех, кто Василису Андреевну помнит также хорошо, как Арсений. Однако выпускать давнюю подругу из своих объятий совсем не хотелось.       — Я приехала не на долго по делам и Ира предложила заехать на несколько дней. А я, клянусь, просто не сумела отказаться. Боже, как я соскучилась, Арсений, иди сюда! — девушка снова с силой прижала мужчину к себе.       — Я тоже Вась. Я тоже. Остаток унылой репетиции скрасили яркие Васины глаза, горевшие неподдельным пламенем. Она просто сидела в стороне и смотрела на все эти безумные пляски, но Попов теперь был в несколько раз спокойнее. После окончания репетиции метод разогнал всех вожатых по отрядам без каких-либо нареканий. «Ваши дети, возможно, уже споткнулись о какой-нибудь пенек, пока шли к Речке, и лежат бездыханно ждут вашей вожатской руки помощи.» Василису Андреевну такая учесть тоже ждала. «Мы понимаем, соскучились, но правила есть правила. Продолжите завтра.» Ожидаемо. Попов заебано плелся к территории своего отряда вслед за не менее заебаными Таей и Сережей. Если бы Васе было позволено провести с ним ночь за буйным обсуждением событий прошедших лет — усталости совсем не было бы места. Но таковы правила этой игры, поэтому сейчас ему бы просто отрубиться на своей кровати. В сонливой скуке, когда даже мыслей в голову не лезет, он сильно отстал от ускоривших шаг коллег и даже сам этого не заметил.       — Арсений Сергеевич..! — послышался приятный голос сзади, заставивший мужчину обернуться. Шастун стоял в паре метров от него с запутанными от пота волосами и изрядно помятой футболкой. Его все еще немного влажное лицо сейчас просто светилось от стоящего по правую руку фонаря, а глаза от чего-то горели изнутри, прямо собственным пламенем.       — Можно тебя на пару слов, — Антон прошагал на встречу оппоненту, —Мы... Я... Короче, — он то и дело сбивался, не зная, с чего лучше начать, —Я понимаю, ты устал, я это вижу, сам тоже порядком вымотан, но... Кажется вчера мы договаривались к Речке сходить, помнишь? По сигаретке пропустить, все дела. Ты... На сколько сильно устал? Попов слушал с интересом, но его уставшее от эмоций лицо этого совершенно не выдавало. Он все ждал, к чему этот черт русоволосый клонит, но никак не может уже дожать.       — От сигареты не откажусь. Антон улыбнулся «в себя», как будто бы чему-то радуясь, но стараясь этого Арсению не показывать. Арсений все равно, конечно, заметил.       — Супер. И... Еще кое-что. Я что-то, как ты заметил, последнюю связку ну совсем не доучил. Прям конкретно. Меня в том году ни разу в танцах на вожатском вперед не поставили, и я так подумал, ну не настолько я плох же, в конце концов. И вот я стою впереди — а в финальной шикарнейшей связке лажаю как кретин и меня это прямо бесит. Еще и напарница моя что-то с чем-то конечно, как там ее... Рита Дмитриевна? Танцует она средне, по росту мне не подходит, еще и жалуется на каждую мою ошибочку, глаза так истерично закатывает и цокает. Аж бесит, хрен че так выучишь. Темнота родного леса пленила. Ели и сосны неспеша проплывали мимо идущих к Речке парней. Теперь Арсений понял, к чему клонит Антон. Ему теперь все предельно ясно и сейчас, когда тепло-оранжевый свет от фонарей согревал его неспокойную душу, он смиренно плыл по стечению приятных сердцу обстоятельств.       — Ты хочешь, чтобы я тебе связку показал? — напрямую выдал Попов, не отрывая взгляда от рядом идущего. Антон опешил, но произнес:       — Вообще-то... Да. Именно об этом я и хотел попросить. Ты, просто, все связки танцуешь так, будто танцор прирожденный. Короче, я бы у тебя поучился, если ты не против. «Комплиментами сыпит, черт такой. Куда ж я денусь. Разумеется, не против.»       — Да. Да, давай. Покажу, как смогу, только на многое не рассчитывай, мне до хореографа еще далеко. Шастун снова улыбнулся, но на этот раз не в себя, а напрямую Арсению. Он даже как будто бы хотел, чтобы он увидел эту его улыбку, он ей будто сказал преждевременное честное «спасибо».

***

Огромное ярко-белое пятно убывающей луны напоминало огромную грустную скобочку в конце диалога, однако никаких грустных мотивов сегодня не было ни в голове у Арсения, ни в голове у Антона. Сегодня было также хорошо как вчера, и измениться ситуация могла, разве что, в лучшую сторону. Тонкая сигарета постепенно сокращалась, Арсений дописал последнюю букву в сообщении Тае, сообщая, что немного задержится по делам, и убрал телефон в карман брюк. Снова придется придумывать отмазки, где конкретно он задерживался, но сейчас то была совсем неважная мелочь. Важно было то, что слева от него, оперевшись о большой камень, сидела самая противоречивая личность в его жизни, прекрасный и в то же время по-черному опасный для него Антон. Сегодняшняя тишина заполняла Арсения по новой, просто напросто вынуждая не просто слушать, а рьяно вслушиваться в равномерное дыхание над левым ухом.       — Я докурил, — прервал минуты молчания Шастун, кидая окурок в маленький пакетик, который Попов давненько сюда притащил специально для этого. — Ну че, связку покажешь? Попов взглянул на свою недокуренную сигарету, потом на Антона, потом снова на сигарету и встал на ноги. Одной рукой он достал смартфон, вбивая в поиск Спотифая название песни.       — Ну вставай. Погнали. Шастун встал рядом, разминая руки. Он сделал к нему еще пару шагов, став еще ближе, Арсений слышал хруст его пианистически-длинных пальцев. И в тот момент, когда песня уже почти светилась на экране телефона он кое-что понял. Слишком поздно, но понял, что связка, вообще-то, парная. Нет, он конечно и до этого прекрасно об этом знал, но совсем не думал об этом ни пока они сюда шли, ни пока они сидели курили, а сейчас осознал и немного предался панике. Само собой, его сердце покорно смирилось с этим фактом, охотно успокаивая мозг, который сигналил самой противно-громкой сигнализацией, давая знаки отступления. Но когда во рту у тебя сигарета, в руках телефон с песней, а совсем близко тот, кому нужно оказать некоторую услугу — бежать не предоставляется никакой возможности. Арсений неловко прокашлялся.       — Ну, получается, с 30-ой секунды начнем. Давай... Я тебе сначала покажу так, а потом прорепетируем, окей?       — Так точно учитель. На этот вечер я полностью в Вашем распоряжении. Следующие 15 минут пролетели в проработке каждого движения.       — Ага, вот так, а потом ногу уводишь вправо и меняешь ноги местами.       — Твою ж мать, мне при этом еще напарницу придерживать надо. Ебнешься. Вот он тот самый момент, которого опасался мозг Попова все 15 минут.       — Что же... Наверное проще будет, если я ненадолго тебе ее заменю. А вот теперь сотрудник Арсеньевского организма под именем Мозг с концами уволился, психанув и сказав: «Ой да делай, блять, как хочешь.» И теперь все отчеты внутри процесса отдавались куда менее организованному сотруднику — Сердцу. А если Сердце за главного — значит Арсений бесповоротно бессилен в контроле своих слов, действий и эмоций. Набрав в грудь лесного воздуха, Попов подошел к Шастуну вплотную, разворачивая корпус на 180 градусов. Секунда — может две — томительного ожидания дальнейших действий парня сзади. Антон знал позицию, знал с какой позы начинается связка и должен был встать так, как надо. Слова не складывались даже в голове. Арсений сглотнул густую слюну и в этот момент ощутил мужские ладони на своей талии. Левая рука легла чуть выше, чем надо было, поэтому Шастун осторожно ее опустил, проведя рукой широкую полосу в несколько сантиметров вдоль последних ребер грудной клетки. В этот момент Арсений понял, что уже лежит в своей внутричерепной могиле, которую ранее выкопал. Только вот ощущения разбрасывались такими яркими красками, что вместо удушающего предсмертного чувства страха он лежал в этой могиле с резкой эйфорией, чувствуя, что если он сейчас умрет — это будет самая, черт возьми, прекрасная смерть. Он лежал в этой сырой земле и смотрел на небо: понял, что оно совсем черное, в звездах и с убывающим месяцем. Голова кружилась так сильно, что месяц был едва отличим, а тот Попов, что сейчас был в могиле — улыбался пьяной улыбкой и совершенно ничего его не беспокоило, ни одна людская проблема. Запах сырой земли сменился запахом елей. Могильная яма была в «Речном», потому что здесь покорно хранились его мозг и сердце. Еловый запах сменился чем-то новым. Этот аромат... Этот аромат был не похож ни на один, что он помнил. Это запах духов Антона. Теперь все вокруг, даже земля, пропахла им. Его горько-сладким привкусом. Шастун дышал у него над ухом: на этот раз буквально. Все органы чувств обострились в Арсении по максимуму, поэтому сейчас его вдохи и выдохи звучали до невозможности громко, запах врезался в нос, а ладони, сжимающие талию, сдавливая ее своими бесконечными кольцами, били настоящим электричеством.       — В общем давай, представь что ли, что я ниже сантиметров на 30 и начнем.       — Пожалуй не буду ничего представлять. Рост у тебя идеальный, очень мне комфортный. «Заканчивай, Антон, заканчивай, что же ты делаешь...» — раздавалось в голове Попова. Палец нажал на кнопку «плэй», раздалась знакомая музыка. Два силуэта двигались в унисон и только Речка довольно им подпевала монотонным журчанием. Она наблюдала за этими парнями с первого дня их присутствия здесь и лишь она будет знать столько же, сколько будут знать они. Четкие движения провоцировали не менее четкое скольжение рук по телу и Арсений был бы непростительно наглым лжецом, если бы отрицал, что это приводит его в восторг. Пара секунд — мелодия чуть изменилась, кисти парней сцепились, продолжая следующее движение. Движение головой и на пару секунд Арсений видит лицо Антона прямо перед собой, но тот на него не смотрит. Эмоция Антона выдавала полную сосредоточенность на последовательности жестов, абсолютное старание. Он чуть высунул язык, сильно погрузившись в процесс. Арсений видел невооруженным глазом, что сейчас — когда их никто не видит, когда они одни друг у друга в окружении темных сосен и реки, — его танец льется от каждой струны души, каждое движение точно и прекрасно, его тело расслабленно и отдается музыке. Арс видел, что ему абсолютно плевать на то, как это выглядит, на то, чем это является по факту, на то, что они запредельно друг к другу близко — он не думал об этом. Антон не думал вообще: он просто чувствовал, что сейчас может танцевать так, как никогда не танцевал, потому что обнимая за талию своего временного хореографа Арсения Попова — нет причин бояться осуждений, пререканий, недовольств и обвинений. Есть причина просто довериться случаю. Так он и делал.       — Хорошо, а теперь то движение, которое ты вечно запарываешь. Готов?       — Мне кажется я снова его забыл. И опять провал на том же месте.       — Блядские перескоки! — завыл Шастун, в который раз перепутав ноги, — Ну почему даже у Позова они коряво, но выходят, а я только время впустую трачу?       — Тише, не ори ты так, метод призовешь. Ну-ка встань в позицию, — на этот раз сзади подошел Попов, схватив парня за запястья и перетаскивая руки в правильную позу,— вот так, а теперь разберемся с ногами. Арс обошел его, присел на корточки прямо перед длиннющими Антоновскими ногами.       — Покажи, как ты это делаешь. Антон с плохо скрываемым смущением смотрел на Арса сверху-вниз, однако начал танцевать, снова сбившись на половине.       — Я понял, в чем проблема, — уверенно произнес Попов, потирая подбородок, и сел еще ближе,— ты назад отставляешь не левую ногу, а правую. Он схватил руками икры стоящего парня и не заканчивающийся до сих пор поток эйфории накатил с новой силой. До жути сильно сейчас хотелось поднять голову, прямо из такой позиции, чтобы увидеть выражение лица Шастуна, но отгоняя эти мысли, Арс просто начал давать чужим ногам правильное направление.       — Вот, а теперь поднимай эту ногу. Поднимай-поднимай. Ага. И перескок. Вот, теперь правильно. Арс встал, чтобы наконец посмотреть ему в лицо. Приятная растерянность, не ясно от чего — вот, что он увидел.       — Н-нихрена себе... Так все просто было, вот я дурак... Сам-то че не допер...       — Эй-эй, не говори так. Ты молодец. Правда. Рука Попова интуитивно легла на мужское плечо, то ли в знак поддержки, то ли от желания еще раз прикоснуться. А может все вместе. Он опешил и хотел было убрать руку, но тут же почувствовал ладонь прямо на своей. А потом увидел эти глаза: искренние, такие добрые, смотрящие ему в душу с таким теплом, что плакать хочется. Никогда он не видел такого взгляда. Никто на него еще так не смотрел и захотелось сквозь землю провалиться.       — Ну это... Спасибо тебе огромное.       — Обращайся.

***

Арсений сходил с ума. Медленно, но верно. Хотя местами наоборот — стремительно и жутко. Новый день встретил его потоком новых сил, новыми эмоциями и мыслями в голове, но каждую мысль хотелось навсегда вынуть из своей черепной коробки телепередач. Чтобы такое больше не транслировалось днями и ночами. Потому что мысли о вчерашнем вечере были мыслями о вчерашнем вечере: они были повсюду. Арсений специально не придавал им конкретной эмоции, но тот факт, что они были в таком обильном количестве — немного напрягал. Одно Попов четко понимал, но даже сам себе не произносил: ему самому это было нужно. Вчерашние события. Они были нужны, чтобы разбираться в себе дальше. Его тело до сих пор помнило касания Антона, его благодарность и его взгляд. И все это в совокупности давало причину верить, что такое не случайность обстоятельств. Причину ощущать внутри уже собственное приятное тепло. День каждого вожатого пролетел в ожидании вожатского концерта: у кого-то оно было приятным и томительным, а у кого-то тревожным и неоднозначным. К счастью для первых и к несчастью для вторых вечер неумолимо приближался. «Речной» звенел и вибрировал. Такое всегда чувствовалось перед вожатским и перед последним мероприятием смены с награждением. Люди, как тараканы, бегали, суетились, искали. Дети перешептывались, а вожатые делали это еще чаще. Костюмерная трещала по швам, а эстрада снова планировала переплюнуть себя в оформлении сцены. Все было как нужно. Когда до начала оставались считанные минуты каждое упомянутое состояние накалилось до своего предела.       — Ну, как настрой-то? За сцену заглянула Василиса Андреевна, по-своему тепло улыбаясь. Весь сегодняшний день она провела бегая от одного отряда к другому, чтобы успеть рассказать всем своим некогда друзьям и коллегам что-нибудь интересное из своей насыщенной жизни. Большой процент этих рассказов выпал на Арсения, немного отвлекая от некоторых мыслей. Василиса подошла к Арсу.       — Не знаю, как у остальных, а у меня — прекрасный. — Попов тоже улыбнулся, поправляя воротник белой рубашки.       — Не терпится увидеть твою бомбическую харизму в действии. Давно я за этим не наблюдала, надеюсь ты не угас. Откуда-то справа от них послышался утрированный смешок. Голос подал Позов:       — Я тебя умоляю, Вась, Арсений перестанет быть актером без Оскара только тогда, когда мир схлопнется.       — Ты че, Дим, совсем уровень не дооцениваешь? Схлопнется и схлопнется, Арса вообще ничего не остановит. — Матвиенко усмехнулся, размазывая грим по лицу и смешок прошелся по кулисам.       — Совсем ничего не изменилось. — Тепло говорит Вася.       — Совсем. — Подтверждает Арсений.

***

Эстрада, как и следовало ожидать, полыхала. Восторженные пионеры рукоплескали и верещали так громко, как только могли при каждом появлении их вожатого. Максимальное количество оваций получал, как и всегда, Арсений Сергеевич, будучи максимально часто задействованным и талантливым, и Антон Андреевич, будучи тем, кого просто обожали все дети и по кому фанатели девчонки средних отрядов. Один номер сменял другой и даже не смотря на то, что некоторые из них повторялись из года в год — вожатский состав отлично справлялся с задачей разнообразить все своей харизмой. Под конец, когда вожатые уже вышли на сцену все вместе, их объявили своему отряду и они получили такое приятное «мы вас любим!», ведущий объявил свойственную «Речному» дискотеку после вожатского. Арсений любил эту дискотеку: она была запоминающейся, потому что все пионеры и все вожатые были очень разгоряченными, полностью отдавались эмоциям. «Речной» переместился на площадку для дискотек. Музыка из мощных колонок орала какие-то попсовые песни. Отряды, танцуя в больших кружках, отрывались, отчаянно выкрикивая строчки знакомых песен. Второй выдумывал смешные движения с Сергеем Борисовичем в середине круга, истерично смеясь время от времени. Первый, третий и четвертый объединились в один большой круг, повторяя движения за взбудораженными методистами. Младшие и средние отряды активно двигались в такт музыке. Шестой, сцепившись руками в своем кругу, водил хоровод вокруг раскаленного Антона Андреевича, который светился счастьем и танцевал, как в последний раз, после того, как идеально точно сплясал ту самую последнюю связку. Он под бит перепрыгивал с ноги на ногу, утрированно-сильно качая головой в такт. И смеялся. Арсений пару раз кинул взгляд в его сторону, наблюдая за обстановкой с лавки, и понял, что тот сейчас по-настоящему счастлив. Такой живой, искренний и... По-детски жизнерадостный. Казалось, что один взгляд на него поднимал уровень эндорфина у каждого присутствующего. Арсению было спокойно. Еще пара энергичных песен, и музыку приостановили для маленького объявления. На сцену вышел ведущий.       — А сейчас объявляется медленный танец. Песня выбрана не случайно, а по просьбе Василисы Андреевны, думаю старички «Речного» ее узнают. Мальчики приглашают девочек, девочки приглашают мальчиков. Продолжаем..! Объявление вывело Арсения из транса. Зазвучали первые гитарные аккорды и сердце на пару секунд, казалось, перестало биться. Эта песня. Та самая песня, которую Василиса Андреевна пела в 18-ом году под гитару на каждой смене, и на каждой производила на всех невероятное воздействие. Песня полюбилась лагерю, под нее стали танцевать медляки, но с уездом Василисы песня уехала вместе с ней. А теперь та самая, любимая для Арсения песня, играет вновь и парочки уже неловко прижавшись друг к другу медленно двигаются в такт. «Мой капитан»...        ♫ ♪ Твои черничные глаза летом такие сочные, мы расправляем по ветру прочные белые паруса ♫ ♪ Первые слова — и тело покрывается мурашками. От воспоминаний, от ощущений и от прекрасной летней атмосферы этой песни. Попов на несколько секунд запрокидывает голову назад, наслаждаясь чудесным голосом исполнительницы.        ♫ ♪ У нашего лета нет берегов, ты проверял и я проверяла, нас как детей на руках укачала волна. Любовь ♫ ♪ Открыв глаза с легкой полу-улыбкой на лице, по глазам ударила представшая картина. В самом дальнем левом углу площадки, где неподалеку размещался диджейский стол и куча стульев (в этом углу почти никого не было), находилась Тая. Не одна. Тая с Антоном. Тая с Антоном, медленно кружившиеся под строчки песни в обнимку. Арсений смотрел на них несколько томительно долгих секунд. Потом уже смотрел сквозь них. Желудок неприятно заворчал, но есть не хотелось. Густая слюна стала отвратительно, тошнотворно горькой. Ладони вспотели и захотелось просто исчезнуть. Брови предательски дрожа поползли вниз. Челюсти сдавливали друг друга почти до треска зубов. Почему. По-че-му. «Придурок. Никчемный и жалкий идиот. Ты, блять, совсем умом тронулся? Ты чего хотел, сказочник? Чтобы он, как в фильме, тебя отвел в стороночку и на медленный танец пригласил? Или что? Чтобы он оказался геем и у тебя, блять, хоть раз в жизни был один такой нужный, сука, шанс почувствовать себя счастливым?!» — кричал сам на себя Попов внутри своей головы. «Надеюсь теперь ты окончательно убедился, Арсений, что для тебя нет никакого долго-и-счастливо. Для тебя даже просто счастливо то нет. А чего ты ожидал? Еще вчера утром ты запретил себе испытывать подобное строго настрого, а сейчас готов волосы на голове драть только от того, что... Что он танцует медленный танец с девушкой, которая скорее всего ему симпатична. Ты сам себе такое позволил. Теперь вот наслаждайся сладостным ощущением никчемности и долбоебских надежд.»       ♫ ♪ Мой капитан, мы снова там, где раньше не были... ♫ ♪ Песня добивала окончательно. В один момент Арс «проснулся», понял, что сдавливает край лавки до покраснения кожи ладони, и что выглядит он сейчас крайне жалко. Он испуганно надеялся, что ни одна живая душа не обратила на это внимания. А потом не зная, что на него нашло встал, повертел головой и увидел Василису Андреевну. Она стояла в нескольких метрах от него, загороженная пионерами старшего отряда, сложив руки перед собой и еле-еле заметно улыбаясь. Она смотрела ему в душу. Арсению так показалось. Они сделали несколько уверенных шагов навстречу друг другу, отошли в сторону того забытого богом угла и снова встали напротив.       — Василиса Андреевна, потанцуем? — выдавливая из себя самую яркую «мужскую самоуверенность» говорит он, протягивая ладонь. Девушка хихикает, заправляет прядь волос и произносит абсолютно спокойно:       — Ну если ты хочешь... Они прижимаются друг к другу и Попов ненавидит себя запредельно сильно. Настолько, что, кажется, еще чуть-чуть и он решит, что не достоин жизни. Вкус омерзительной горечи во рту усиливается. Духи Васи пахнут очень приятно и сладко, это немного успокаивает.       ♫ ♪ Там зажигают огни, зажигают души и для млечного пути не жалеют специй ♫ ♪ Сделав парный оборот на 180° Арсений четко увидел перед собой силуэты Антона и Таи. Антон, так совпало, был повернут к нему лицом. Попов взглянул в его глаза, прижимая Васю к себе чуть сильнее и поджимая губы. Антон тоже смотрел на него. Он не светился счастьем и Попов даже пытаясь разглядеть в нем «влюбленный трепет» к Тае, не смог этого сделать. Он снова мысленно выругал себя, потому что «мозг просто абсурдно пытается искать оправдания», но душой все-таки видел в этих глазах потерянное заблуждение. И теперь вовсе не знал, каким ощущениям стоит довериться.