Двое из «Речного»

Сердце в груди стучало быстрее всего на свете. Мир вокруг перестал существовать, казалось, окончательно: все плыло, но не так, как когда ты пьян, а так, будто бы зрение отказывается строить фокус на такое сейчас неважное окружение. Прозвучали последние строки песни, которые довольная Вася осторожно пропела Арсу в ухо:       — ♫ ♪ И я чувствую главное, и ты чувствуешь главное... ♫ ♪ Потом последовала родная добрая улыбка, на которую Арсений с величайшим трудом ответил такой же улыбкой, подмечая, что куда охотнее сейчас выблевал бы образовавшийся внутри ком.       — Благодарю за танец, — снова улыбка,— я, пожалуй, пройдусь воздухом подышу, душно тут. А дальше уже одно знакомое направление. Один путь, ставший уже чересчур привычным, привычнее, чем путь до корпуса или столовой. Узкая заросшая тропинка вдоль реки, по которой сейчас Арсений шел неосознанно-агрессивно распинывая веточки под ногами. В ладони почти пустая пачка сигарет, прости господи, «Ява Белое Золото», самое худшее, что можно курить во время стресса, но они благополучно попались под руку в кармане дорожной сумки, а Арсений не особо обратил на это внимание. Черт бы знал, при каких обстоятельствах он вообще сунул в багаж эту несчастную «Яву», но сейчас было уж совсем наплевать, будет это «Сенатор» или упомянутое выше дешевое дерьмо. Главное вдохнуть дозу никотина, чтобы отпустило хотя бы чуть-чуть и можно было бы трезво оценить ситуацию. Громкие биты музыки с дискотечной площадки ударяли по вискам не жалея силы. Тишиною сегодня и не пахло, но Попову было не важно как: главное здесь. Здесь ему было спокойно, даже пусть вокруг разворачивается гребаный армагеддон. Никотин осторожно расплывался по легким, растворяясь в венах, мысли постепенно сходились в единое целое. Стало чуть легче. Чуть легче понять, что он ведет себя как пацан чудовищного пубертата. Последний раз он такую по истенне нелепую обиду испытывал, наверное, когда ему было 16. Сейчас ему 38, он взрослый дядька, а загоны, как оказалось, как мода — цикличны. Со временем возвращаются. Арсений в который раз вдохнул в себя табак, закрыл глаза и запрокинул голову назад.       «Нельзя, ну просто нельзя испытывать такие сильные эмоции из-за такой дурацкой мелочи! Дичайший абсурд. Я совсем расклеялся.» Но чувства вещь самостоятельная: иногда слишком. Поэтому приходилось сидеть на этом камне, глотать дым и мириться с красными вмятинами от ногтей на внутренней стороне ладони. Все-таки все пошло совсем не по плану. Вышло из под контроля, не ясно когда, но вышло. Теперь и без того нелепые планы придется перестраивать. Спокойствие в вакууме, который Арсений для себя выстроил, нарушило потрескивание ветвей за спиной. Попов в спешке обернулся, пряча пачку под бедро.       — Ты тут? Так и знал. Спрыгивая вниз по камням и выступам земли, проговорил нарисовавшийся из ниоткуда Шастун. Он прямо на ходу ловко поджег сигарету, сунув ее в рот. Его лицо, его жесты, его силуэт в целом — снова пробили в Арсении выстроенную сигаретой внутреннюю дамбу, которая удерживала волну из целого ассорти эмоций. Казалось, накопившееся за эти прекрасные 15 минут одиночества эндорфины опять со скандалом испарились. Антон подсел рядом с Арсением, который, к слову, сейчас был как кипятильник, как ни в чем не бывало. Такой, сука, спокойный, что аж тошно. А вторая сигарета между пальцев Арсения тихо потрескивала, медленно сгибаясь пополам.       — Ты куда сбежал так быстро? — пошла первая затяжка,— Диджей там концерт по заявкам вожатых устроил. Единственная в своем роде дискотека без Влада А4, а ты сбежал. Кто ж так делает? Арс молчал. Не, ну а что тут скажешь? Что Арс маленькая истеричка и просто баснословно тяжело переносит блядский медленный танец на гребаной дискотеке? Феерически здорово. Просто, блять, сказочно.       — Эй, Арс... Ты чего молчишь? Случилось что-то..? Кажется молчание продлилось слишком долго и это не осталось без должного внимания. Арсений был напряжен. До этого момента он подсознательно радовался любому визиту Антона, но только, черт возьми, не сейчас, поэтому хотелось огрызнуться, рявкнуть или хоть как-нибудь прыснуть ядом, лишь бы дать понять, что он нарушил хрупкое спокойствие Его Величества.       — Да. Случилось. Слова отскочили от зубов резким зигзагом. Они были не просто холодными — они были ледяными. Опасно холодные стекляшки, которые Арс бросил прямо в Шастуна. Тот, как и планировалось, оторопел, но произнес:       — Слушай, я... Я могу уйти, если тебе нужно побыть одному. Что-то в Арсении щелкнуло. Антон, он... Он понял. Он буквально услышал его мысли. Неужели его так легко прочитать? Наверняка сейчас это проще простого, но сам факт... Ему не плевать.       — Кхм... Ты не мешаешь.       — Хорошо. Не хочешь поделиться? Хотя бы скажи, в чем проблема. Если бы вы услышали как истерично-громко рассмеялся Арсений в своей голове — вы бы заплакали. Клянусь.       — В чем проблема? В чем проблема, спрашиваешь? Да вот хуй его знает, Антон!Хуй. Его. Знает. Их слишком много, понимаешь, проблем этих? — слова текли непрерывной рекой из его уст, превращаясь в драматический театральный монолог.— Основная проблема, конечно, во мне. Они все на мне начинаются и на мне же и заканчиваются. Вот ирония, да? Проблема в том, что я не умею себя контролировать. Совсем. А потом из-за этого и страдаю. Значит по заслугам мне. Антон слушал с неподдельным интересом, вникая в каждое произнесенное слово. Он слушал внимательно, даже не смотря на то, что прекрасно понимал, что Арсения просто несет поток нескончаемых мыслей.       — Основная в тебе. Значит есть второстепенная..? — вдруг выпалил последний. И тут Арс замолк. Замолк и задумался. Второстепенная? Ну какая же она на самом деле второстепенная, эта проблема, сидящая по левую руку. Мысли разрывали его голову на мельчайшие кусочки, превращая все, что там есть и было в бессмысленный порошок. Виски продолжали пульсировать, Арсений осторожно их потирал, сморщив лицо от усталости. Ему было настолько плевать, что сейчас говорить, настолько плевать на ответную реакцию, что он дал себе разрешение выпалить все что угодно. Его оправдывала до ужаса больная башка.       — А второстепенная, Антон... — на вздохе протянул Попов,— Второстепенная в том, что ты феноменально, блять, красивый. Эта фраза. А дальше, казалось, все. Пропасть. Пожирающая пустота. Арсений буквально слышал свое сердцебиение своими же ушами. И это был не приятный трепет от какого-то секрета или признания, это была простая человеческая мигрень и жуткая заебанность. Но страшно все равно чуть-чуть стало, однако Попов продолжил слушать свое сердцебиение не шевелясь и практически не дыша. Антон, наверное, в ахуе. Ну и ладно, что поделать. Пусть реагирует как хочет, относится как хочет — Арсу было вообще все равно. Теперь уж точно. Пусть даже на весь «Речной» растрезвонит какой он, оказывается, педик — плевать. Жестокие пол минуты молчания.       — Так вот в чем дело. Конец. Пять простейших по существу своему, совершенно спокойных слов и снова тишина. Никаких даже сопутствующих вопросов, никаких тебе «шутишь, да?», никакой агрессии, ни-че-го. Теперь время для ахуеваний Попова. Музыка с дискотечной продолжала орать на всю округу, но теперь стала совершенно незаметной для обоих. Молчание безжалостно душило и сковывало, но было совершенно необходимо, поэтому они оба молчали, пялясь каждый в свою точку. Сказать что-то хотелось (вообще-то много чего), но ни один сейчас из себя ничего дельного не выдавит. Когда к концу подошла и сигарета — бездействовать стало глупостью. Выбросив окурок, Антон полез в карман брюк, нащупывая там что-то среди мелкого мусора.       — Возьми. Развернешь, когда я уйду. На поверхность прямо возле ладони Арса приземлился свернутый белый листочек. Его положили неосторожно, но уверенно, полностью избегая зрительного контакта. Сразу после этого Шастун поднялся на ноги, отряхнул штанины от пыли и уже отвернувшись, тихо произнес лишь:       — Думал отдать в конце смены, как положено... Но возьми сейчас. Раз уж все-равно в кармане лежит. После чего силуэт бесследно и практически бесшумно исчез в лесных деревьях, оставив озадаченного Арсения с замершим сердцем и непонимающим взглядом пялиться на этот свернутый листок. Листочек был осторожно свернут в трубочку, на нем не было потертостей, он определенно был свежим. Однако сам кусочек бумаги был вырван из какого-то альбома, судя по всему, по линейке, поэтому края были слегка неровными. Поизучав взглядом его еще с минуту Попов наконец позволил себе к нему прикоснуться, поднося его к себе так, словно развернув, он увидит собственную дату смерти. Еще пара секунд понадобилась Арсу, чтобы догадаться, что это такое: старая традиция, присущая только «Речному» — памятки. Пожалуй единственная вещь, которая осталась неизменной после прихода новой администрации, потому что прижилась абсолютно каждому и без этого «Речной» уже не «Речной». Суть была весьма проста и заключалась в том, что на протяжении смены вожатые и дети, впечатлившись каким-то событием, поступком или чем-либо еще должны в тот же момент взять ближайший пишущий предмет, ближайший листок и написать короткую фразу, которая точно характеризует произошедшее. Далее — что не менее важно — свернуть это в плотную трубочку, и при первой возможности запрятать в укромное местечко, чтобы в конце смены отдать ее человеку, с которым ситуация ассоциируется лучше всего, чтобы потом он с помощью заранее заготовленной вожатым ниточкой повязал памятку себе на шею как медальон. Каждый год у пионеров и вожатых карманы забиты забытыми некогда памятками, которые напоминают о себе вываливаясь время от времени. Каждый год все уезжают с несколькими памятками на шее, у особенно отличившихся их по пять-шесть штук. И вот сейчас Арсений держит в руках сделанную спонтанно памятку, которая адресована ему и не бог знает от кого, а от Антона. Стало дико интересно, с каким событием она связана. Они же знакомы так мало, что он мог туда написать? Как он мог к нему обратиться и почему памятку он вручил именно сегодня? Огромный грузовик с вопросами проехался по Арсению, пока он мял в вспотевших ладонях памятку, не решаясь ее развернуть. Но наконец придя в себя он аккуратно это сделал. «Мой капитан, я закрываю глаза и мы остаемся одни» На листке криво и явно быстро, жирным простым карандашом, была выведена строчка той самой песни, которая час назад привела Арсения сюда и довела его окончательно. Мысли сплелись в один большой клубок, распутать который окажется совершенно невыполнимой миссией, в ушах снова заколотилось сердце, разливая горячую кровь по венам с бешеной скоростью. Что, твою мать, все это значит? Шутка? Откровение? Что? Голова отказывалась работать, эмоции не знали, в какую сторону двигаться дальше. Попов сложил сверток в карман брюк, выкинул окурок и направился в сторону вожатского домика, чтобы благополучно заснуть, как только голова коснется подушки. Завтра будет время подумать. И все-таки все пошло не по плану с самого начала.

***

      — Попов. Попов, ты в адеквате? Мужчина лениво открыл глаза, хотя желание не открывать их еще несколько, наверное, недель, сильно превосходило. Перед лицом красовался Матвиенко, привычно сморщив лоб.       — Что с тобой делать, м? Ты прямо конкретно в этой смене размякший какой-то. И пол смены не прошло, ты уже два раза уснул в одежде на неразобранной постели в позе «упал с высотки». Не очень-то на тебя похоже. Попов съежился, старательно выгибая ладони перед собой, чтобы услышать характерный хруст. Зевнул. Снова потянулся, теперь всем телом. Потом кинул сонный взгляд на Сережу.       — Сколько время? Тот хмыкнул.       — Время, когда тебе давно пора бы уже бегать по лагерю одетым, собранным и бодрым, выполняя свою вожатскую работу. А ты вот так вот лежишь, не реагируя ни на один будильник. Арсений снова поморщился.       — Блять, Серый, прости. Правда. Вчера... Сложный день был. Ты прав, что-то я совсем позиции сдаю. Буду исправляться. — Он выпрямил спину, сидя на постели, почесывая затылок свободной рукой.       — Давай Арс, это... Не раскисай, серьезно, тебе не идет это. Ладно я раскисну, но ты-то куда. Без тебя «Речной» уж точно не вывезет. Слышать это было приятно, хоть мозг до конца и не проснулся. Пора было входить в новый день. Расписание сегодняшнего дня было довольно насыщенным: вертушка на сплочение с множеством командных заданий, а вечером мероприятие под названием «Хоры», для которого нужно подготовить интересный номер, при этом спев всем отрядом какую-нибудь песню. Как обычно ни один из отрядов еще не занимался подготовкой выступления, оставляя все на последний момент, поэтому и вожатым и пионерам сегодня предстоит хорошо поломать голову. Но сейчас Арсений с поломанным видом стоял у входа в столовую перед своим вторым отрядом, сложив руки на груди и бессмысленно пялясь в далекую точку. Пионеры отвлеченно болтали друг с другам или играли в знакомое всем «летел лебедь», коротая время до входа в столовую.       — Чего такой помятый, Арс? Траурные ноты в голове Попова перебила как всегда святящаяся позитивным настроем Оксана Александровна. Она тоже была весьма потрепанная с утра, с небрежным пучком на голове и без макияжа, но при этом все равно оставалась ярким пятном среди сонных лиц. Арсений лишь недовольно хмыкнул, будто бы произнося вслух мысль о том, что сегодня, наверное, каждый считает нужным сообщить ему о том, какой он оказывается помятый.       — Нет, серьезно. Ты как?       — Могло быть и получше конечно. Но идеально не бывает никогда, поэтому терпим. Оксана стояла близко и изучала его. Правильнее даже сказать анализировала. Его тон, взгляд, жесты и настрой в целом. И ничего из этого не являлось хорошим знаком.       — Слушай, я хочу, чтобы ты знал, что все будет в порядке. Что бы ты там себе не напридумывал и какие бы проблемы себе на голову не нашел.       — Внезапное наставление. К чему ты клонишь? Оксана глубоко вдохнула, явно оттягивая момент. Она положила руку ему на плечо, похлопала пару раз и произнесла, гораздо тише и с некоторым трепетом в голосе:       — Вот скажи, почему тебя клонит в сторону людей, у которых папу зовут Андреем..? Тут же раздался неистовый крик из дверей с фразой «шестой заходим!», Суркова поспешно удалилась, не добавив больше ничего и оставив Арса осмыслять сказанное. Суть вопроса молнией прошибла голову через несколько секунд и сердце неприятно кольнуло.       «Антон и Василиса... Оба Андреевны...» Стало совсем не по себе от осознания того, что она знает. Она. Что-то. Знает, и теперь это не даст Арсеньевской душе существовать спокойно ни в одном из возможных развитий событий. Он сам для себя еще не все понял, а проницательная до мозга костей Оксана поняла все еще раньше, просто наблюдав со стороны. Вот он — пример по-настоящему чуткого друга.

***

      — Давай бегом, я стою жду. Блять, Димон, к нам вон уже отряд подходит!       — Да не шурши, я туда-обратно. Отвлечешь их пока как-нибудь. На баскетбольной площадке тихо переругивался Сергей Борисович и Позов, которых на вертушку благополучно поставили вести одну станцию. Однако проблема нарисовалась внезапно: один из важнейших реквизитов испытания был забыт в здании метода и с этим срочно нужно было что-то делать. На горизонте действительно вырисовывался один из старших отрядов в сопровождении Таи Егоровны. Последняя, издалека вычислив по искаженно-недовольной морде Матвиенко что-то неладное, сделала правильные выводы за 300 метров до станции.       — Стоим тут пока, никто никуда не уходит! — Тая поспешила к оставшемуся одиноко грызть заусенцы Сереже.       — Че у вас тут?       — Да как обычно, цирк начинается. Вот ты мне скажи, Позов выглядит как человек, который элементарно не может вспомнить, что для проведения конкурсов нужен реквизит?       — Ясно, — вздохнула девушка, почесывая подбородок, — ты, Сереж, магнит для проебов, даже если они происходят не с тобой — ты всегда каким-то образом рядом.       — Не говори. Интересно, это только у нас щас дурдом такой? Дурдом было наиболее подходящее слово для описания происходящего. Нет, так было не только с Сережей: Арсений, стоящий на станции в одиночку, тоже изрядно помучался, совершенно не готовясь к подобным испытаниям. Испытания тут должны дети проходить, а не он, но кто кого переиграл еще конечно вопрос. Первой проблемой стал шестой отряд, во главе, разумеется, Антона Андреевича. Арс смотрел на него лишь пару первых секунд, и те крайне испуганно и напряженно, будто призрака увидел. Антон ему, по итогу, так слова и не сказал, хоть и не выглядел, как человек, пребывающий в таком же замешательстве. Арс решил, что в порядке вещей будет сегодня с ним не контактировать: ему нужно обдумать все то, что произошло вчера, а на это будет время. Когда за деревьями показался последний на сегодня, первый отряд — капля пота поспешно стекла вниз по лбу. В этом году первый, конечно, совсем пугающий. Вовсе не в хорошем смысле этого слова. Ровно наоборот. Присутствие прямолинейного Выграновского, который, почему-то, который год считал всех вожатых давними корешами, пугало Арса давно, но в компании двухметровых амбалов, которым по 17, но свиду все 37 — он совсем походил на сутенера с охраной и, казалось, мог вообще не ограничивать себя в словах, а то и действиях. А тут Арсений еще и стоит в дурацком цветном костюме с узким пиджаком на голое тело, и нелепой шляпке (для образа), и смешит детей (ключевое слово детей, потому что без четверти совершеннолетних смешить не получается). А Эд идет на ровне с Иваном Андреевичем и по правую руку от него толпа тех самых спортсменов, достижениями которых любит хвастаться Абрамов каждый божий год. И выглядит это все, мягко говоря, абсурдно. Но Попов — актер, поэтому свою роль беспрекословно будет играть до конца: стоят перед ним 17-летки, дети или сам Владимир Владимирович. Абрамов укрыл смешок, махая отряду подходить ближе. Эд был единственным, кто свой восторг от увиденного ни чуть не скрывал, смеясь Попову прямо в лицо. Но это было не так страшно: каждый год такое происходит со всеми вожатыми на вертушках, поэтому, как говориться, и хуй с ним. Его смех был не оскорбляющим и принижающим, а скорее... Настоящим смехом. Потому что, чего греха таить, выглядел Попов действительно смешно. В этом и была суть его комичного образа. Театр одного актера грандиозно начался, Арс дал отряду задание на выполнение и отошел в сторону, наблюдая за происходящим.       — Арсений, этот пиджачок приталенный тебе не идет. Из-за спины послышался низкий голос Выграновского. Попов обернулся, не показывая лицом возникшего раздражения. Эд безразлично встал рядом, сложив руки на груди, и прожигая взглядом светло-зеленый пиджак на трех дряхлых пуговицах.       — Ты чего хочешь, Выграновский? Твой отряд сейчас, вон, загадки пытается отгадывать. — устало выдал Арсений, даже не глядя в его сторону. Эд усмехнулся своим мыслям, всем своим видом показывая насколько сильно ему плевать на эти детские загадки. Он по-прежнему не отводил взгляда от нелепого пиджака, который, почему-то, так сильно привлек его внимание. Еще несколько секунд он неподвижно молчал, после чего одной рукой легко, но одновременно запредельно нахально оттянул нижний край ткани.       — Говорю ж, тебе он не идет. Может его лучше снять, м, Арсений? Попова пробило на небольшой шок. Он прекрасно знал, кто такой Выграновский и на что он способен, но именно сейчас и именно то, что он делал, было чертовски непозволительно.       — Ты че, Эд, совсем берега попутал?! — взъелся Арс, отдергивая от себя его руку. — Во-первых: я тебе не Арсений, а Арсений Сергеевич. Во-вторых: шутки шутками, но ты уже совсем границы переходишь. Твои нелепые... Действия, подталкивают на определенные мысли. А Эду все нипочем: руку убрал обратно, но стоял и лыбился одним краем губ, уставившись в землю.       — Это какие-такие мысли, м, Арсений Сергеевич? — он чуть помолчал, хитро улыбнувшись, как Чеширский Кот, задумавший нечто коварное.— Что я гей? — он рассмеялся заливисто и протяженно. — А когда я это скрывал? Ты же итак все прекрасно знаешь, Арсений Сергеевич. Тут же все очевидно, что тут думать. Арс молчал. Глаза его округлились, зрачки сузились. У Эда эта привычка что-то двусмысленное вбрасывать давненько, он время от времени шутил какие-то гейские шуточки и всем с этого было смешно. Последние годы его вообще стало не остановить: парень вырос и перешел от слов к действиям, однако это по-прежнему воспринималось как большая затянувшаяся шутка, потому что он буквально со всеми разговаривает так, будто откровенно флиртует. Манера речи такая. А теперь он говорит ему такое. Совершенно спокойно и прямо. Арсений собрал мысли в кучу и сделал вид, что услышанное совершенно его не всколыхнуло.       — Не боишься, что твои буйволы услышат? — Арс кивнул в сторону ребят, выполняющих задание квеста.       — Услышат и услышат, — пожал плечами Эд, — ничего не изменится. Они знают. Арс снова опешил. Картинка в сознании никоим образом не складывалась.       — Знают, и... И ниче? В смысле, им вообще плевать? Выграновский не отвечал. Смотрел исподлобья на Арса коварным прищуром, хитро оскалившись, заставляя Попова от чего-то сгорать. Все-таки в Эде слишком много харизмы и радикальной энергетики и это придавало ему способность буквально уничтожать молчаливым взглядом. И сказать нечего, и сделать ты ничего не можешь, разве что кто-то придет на помощь и спасет, но никто не приходил. Эд снова кинул взгляд под ноги.       — Я знаю, что мы с тобой в чем-то похожи, Арсений. Координально разные, но в чем-то похожи. Но знаешь в чем наше главное различие? Я себя воспринимаю так, как хочу, чтобы меня воспринимали люди. Я в себе принял каждую ебаную деталь, вплоть до самых откровенных подробностей и умело выстроил из этого свои достоинства. Я ни от кого ничего не прячу, заметил? Потому что я такой, какой, блять, есть. Весь как голый перед вами хожу, меня люди видят тем засранцем, каким я на самом деле являюсь, без недосказанностей и преукрас, и поэтому я у них не вызываю резкого отвращения: потому что очевидно мне их затхлое мнение погоды не сделает. Ну не нравится кому-то моя манера общения — я перестану так говорить что-ли? Не доволен кто-то, что я гей, мне перестать мужиков хотеть, или что? Сечешь? я насквозь вижу людей, потому что даю им видеть себя. У меня с миром полная взаимовыгода. А что у тебя, Арсений? — Эд в потоке слов несся со скоростью света, и не ожидавший от него подобного Попов едва поспевал за ним, напряженно вслушиваясь в речь. — У тебя что? Ты книга, у которой ярчайшая обложка, завлекающее название, но все страницы как снег белые. Слова в ней может и есть, но они, знаешь, ручкой ультрафиолетовой выведены. А фонарик этот только у тебя. И то, ты как огня боишься им светить, потому что страшно увидеть там о себе настоящую правду. И не дай бог это еще кто-то подсмотрит, да? Тогда вообще трагедия будет! — Эд глубоко вздохнул. — Просто чтоб ты знал: ты этим жизнь портишь не только себе. Скорее всего, ты ее знатно так подговнил тому, кто тебя считает важным. Но это уже формальности, не знаю что там у тебя в жизни происходит. Суть ты, думаю, догнал. Просто сделай уже с этим что-нибудь. Я ответил на твой вопрос, Арсений Сергеевич? Лицо Попова, казалось, окаменело. То, что Эд говорил, с каким энтузиазмом он это делал — совсем не вязалось с его образом. Его мысли были просто до ужаса точными, прямо-таки действительно пугающе верными, но слова выходили, как всегда, резкими и прямолинейными, что в целом придало еще более эмоциональный окрас, пусть Эд и тараторил все это с лицом под названием «я самый пиздатый». Арсений сжал челюсть почти до треска, кулаки почти до боли и пялился в никуда, не заметив, что первый отряд уже строится обратно. Эд все это видел. Каждую эмоцию. Он наблюдал за этой внутренней потерянностью и подступающим осознанием со свойственным только ему упоением.       — Ну... Как к чему-нибудь придешь, — снова заговорил Выграновский, хлопая Арса по плечу и наблюдая, как удаляется его отряд, — надеюсь, что-нибудь важное предпримешь. Хотя больше надеюсь, что позвонишь мне. Но это ты уже сам решишь. — Он, поджав губы в улыбке, подмигнул ему и помчался вслед за своим отрядом. Арсений все еще не отошел. Он сразу понял: от такого он отходить будет долго. Казалось бы: пацан, вероятно, тыкнул пальцем в небо и наплел какой-то чепухи с важным умным видом, чтобы произвести впечатление, но черт возьми, как же четко в душу он выстрелил. На какую же, сука, больную рану он насыпал соли и на какое больное место надавил, рассеянно убежав прочь и оставив его пребывать в полном замешательстве. Каким образом именно гребаный Выграновский заставил его так сильно задуматься? Это даже звучит бредово, что Эдик открыл для него некоторую завесу внутри себя, обдумать которую подробнее стало для Арса очередным занятием на вечер. И все-таки так и было. И сейчас, когда Попов стоял у деревянной качели как вкопанный и в режиме реального времени кое-что осознавал, нужно было срочно что-то сделать. Времени думать что именно не было, нужно было как можно скорее, вот прямо сиюминутно. Он нащупал в кармане злосчастную бумажку, развернул ее, окинул взглядом снова. Свернул обратно и, сбросив с головы перекошенную шляпку, бросился туда, куда ему настойчиво говорило броситься сердце. Ноги сами принесли его к территории шестого. На отрядном месте Дима активно репетировал с пионерами сегодняшнее выступление. Он также как и Арс, по-прежнему был в карнавальном наряде после вертушки, решив не терять время и прогнать сценку как только, так сразу.       — Дим, Антон в вожатском? Позов, совершенно не удивляясь внезапному появлению друга в глупом узком пиджаке, кивнул, продолжив показывать детям движения. Арсений метнулся к вожатскому домику. Дверь в мужскую распахнулась. Арсений был похож на персонажа боевика больше, чем на Арсения: сжимал левой рукой край прохода и часто дышал, после пробежки. Взгляд был точно такой, как у безумцев в фильмах: безрассудный, объятый трепетом, но уверенный. Антон стоял ко входу спиной, стягивая с себя потную футболку, чтобы надеть новую. Он в непонимании обернулся, и увидев на пороге того, кого ожидал меньше всего, замер, недоумевающе сдвинул брови и глядел ему в глаза. Арсения ситуация подстрекала еще сильнее: перед ним красовалась донельзя эстетичная мужская спина, а после того, как ничего не понимающий Антон повернулся — ничуть не менее привлекательный торс. Шорты опустились чуть ниже положенного и от всей картины в совокупности, от всей этой сумасшедшей ситуации и адреналина подкашивались ноги. Арс знает этого парня чуть больше недели, но уже почти в прямом смысле сходит с ума, с каждым разом сильнее, замечает себе несвойственное и чувствует это блядское жжение внутри, потому что он чертовски в его вкусе, просто очень сильно в его вкусе. И все это, что с ним происходит, что-то значит. Что-то важное. И эта памятка, в его кармане, эта песня и эта фраза на ней — все это что-то, ведь, значит. И слова Эда тоже. «Как к чему-нибудь придешь, надеюсь, что-нибудь важное предпримешь». Ты, Эд, себе представить не можешь, что он собирается предпринять. Арс пришел что-то сказать. Тогда, стоя у качели, он понял, что ему нужно Антону что-то сказать. Но вот он стоит перед ним, и ни одно, даже самое простое слово не лезет в голову, и тем более не поддается голосовым связкам. Арсений еще раз с ног до головы осматривает такого сейчас, казалось, уязвимого Шастуна, снова убеждается в том, что он совершенно не представляет, что говорить и решает поддаться вспыхнувшему внезапно острому желанию. Он делает три большущих уверенных шага парню на встречу и абсолютно без колебаний, с силой зажмурив глаза, обеими ладонями обхватывает его лицо и притягивает его к себе, тут же совершая то, о чем он запрещал себе даже думать, но о чем так требовательно просило его тело и душа прямо сейчас. Их губы соприкасаются, Арсений чувствует вкус его верхней губы, понимает, что сливается с ним в единое целое, осознает эту близость, ощущает его. Он не настойчив, не торопится, он все-равно чего-то боится. Оттягивает мгновение озадаченности парня, пользуется моментом, пока еще может познавать ощущение его губ на своих, пока еще не отвергнут или, даже, возможно, пока ему не дали полноценный ответ на этот поцелуй. Эти секунды по-своему прекрасны и Попов каждой клеточкой тела это понимал. Прикрытая дверь отворилась с протяжительным скрипом.       — Антош, Дима попросил ска... В проеме стояла Оксана Александровна. Она удивленно молчала, пока зародившаяся благодаря ей тишина становилась убийственной для каждого, кто находился в комнате.