Двое из «Речного»

Антон не любил бегать. Активности в нем, временами, хоть отбавляй, но бегать он не любил. Не любил мчаться, торопиться и за чем-то бежать. Особенно от чего-то. Это заставляло думать, будто иного выхода просто нет, кроме как трусливо скрыться. Обычно он находил выход из любой ситуации, способной привести к такому исходу. Но не сейчас. Не в этот раз. Сейчас нужно было убежать так быстро, как это возможно. Тишина в маленьком помещении стала размером с Млечный Путь и трое находившиеся в ней превратились в микроскопическую космическую пыль, вот настолько ситуация была давящей и неприятной. Оксана в проеме двери стояла неподвижно, но за считанные секунды ее лицо показало весь спектр доступных человеку эмоций, будто бы она была на актерском кастинге. Полуголый Антон отстранился так быстро, как только смог и также быстро натянул майку. Или, точнее, так быстро, как его мозг включился и дал сигнал давать заднюю. Арсений в своем комичном приталенном пиджачке попятился назад, почти что споткнулся о кровать и почти что упал, но удержался. Шастун не толкнул его с силой от себя, как это обычно бывает в драматичном кино, но по ощущениям Попов отлетел метров на 6, жестоко впечатался в стену и повалился на пол уже при смерти. И в какой-то момент ему показалось, что так было бы даже лучше: он потерял бы сознание и не пришлось бы продолжать стоять в этой несчастной вожатской, внимая мерзкую тишину в себя так, словно это новый вид отравляющего яда. Оксана не была извергом. Спасибо вселенной за существование Оксаны.       — Кхм... — вырвалось неловкое прокашливание из ее уст. — Тош, подойти к Диме, как... Как закончите. Девушка развернулась было, чтобы скрыться с места преступления, как один из подставленных преступников метнулся в ее сторону.       — Оксан, я... Оксан, вечером поговорим, наедине, хорошо? Я, к сожалению, знаю, как это выглядело, но все не так. Окси может и хотела добавить что-то, но молча кивнула, не желая влезать в это еще сильнее. Антон последний раз глянул в сторону вожатской и вышел на помощь, ждущему его появления, Диме. Девушка растерянно вернулась в дверной проем. Там стоял одинокий Арсений. Слово одинокий сейчас приобрело куда более красочное и точное значение. Он сверлил взглядом стоящую рядом кровать, не в силах шевельнуться. Правая ладонь нервно дрожала и теребила только зажившие заусенцы на левой.       — Арс... — лишь успела выдавить из себя Оксана, как ее перебили.       — Не надо. Не говори ничего.       — Мне жаль...       — Жалость это последнее, что мне сейчас нужно. Это делает меня еще более жалким.       — Я не это имела ввиду...       — Не важно, Оксан. Теперь уже не важно, что ты имела ввиду. Теперь уже вообще ничего не важно. Он думал лишь о том, что именно Шастун скажет ей вечером «наедине». «Я, к сожалению, знаю, как это выглядело, но все не так.» Он скажет, что его никто не спрашивал о том, что произошло, что это было спонтанным и необдуманным желанием этого чокнутого «педика», неуважающего личные границы и решившего, что ему можно все. Он перескажет все в подробностях, чтобы звучало правдоподобно, начиная с того, как Арс нелепо ворвался в комнату и заканчивая тем, чем все это в итоге обернулось. Комната была покинута. Арсений шел на территорию своего отряда и не видел ничего. То есть вот совершенно: он словно ослеп на какое-то время и благодарил мозг за то, что помнит каждую тропинку этого пансионата. На отрядном месте все были в сборе, репетируя сегодняшнее выступление. Пока Сергей Борисович кричал на болтающих мальчиков, Тая тихо стояла в стороне, выполняя роль наблюдателя. Попов знал, что сейчас нужно будет, как всегда, натянуть улыбку, чтобы не вызывать подозрений, но в этот раз выходило очень плохо. Прям чересчур плохо. На нем лица не было.       — О, Арс, наконец-то. Где был? — произнесла девушка, подходя ближе.       — У 6-ого.       — К Диме что-ли опять ходил?       — Кхм... Угу.       — Ясно. Антон там?       — Да.       — Как у них репетиция продвигается? Тоша сказал у них там что-то интересное намечается.       — Отлично продвигается.       — Ясненько. Он про меня не спрашивал?       — Нет не спрашивал. Некогда было. — Еще чуть-чуть и голос Арса превратился бы в натуральное змеиное шипение.       — Ладно, спасибо. Пойдем, что-ли, песню прогонять. Безмятежная Тая лишь усугубила положение. Попов выглядел как подстреленный лебедь, но это оказалось совершенно незначительной деталью для Таи Егоровны, которая была для него близкой подругой вот уже на протяжении года. Куда важнее для нее оказался вагончик с хвостиком вопросов про «Тошу», о котором она теперь печется куда сильнее. Просто замечательно. Поводов для радости с каждой секундой становилось все меньше и меньше.

***

Небо постепенно темнело, на эстраде во всю шло мероприятие. Отряды дружно исполняли разные песни, разбавляя все это наспех заученными движениями. До выхода его отряда было еще достаточно времени, поэтому он мог позволить себе не думать об этом сейчас. Он сидел в стороне от всех, на самой последней лавке, вновь погружаясь в чертоги собственного разума. Идиллию нарушила подсевшая рядом Вася.       — Хей, — тихо произнесла она, обращая на себя внимание, — ты в норме? Выглядишь паршиво. Тебя словно железной арматурой по лицу ударили.       — Спасибо за это чудесное сравнение, очень в твоем духе. Вася тихо посмеялась.       — Ладно, с арматурой я конечно загнула, но вид у тебя правда неважный. Все в порядке?       — Не совсем. — Вздохнул мужчина.       — Хочешь об этом поговорить?       — Тоже не совсем.       — Поняла. Ну, как будешь готов — я рядом.       — Спасибо. Правда. Вася улыбнулась и от этой улыбки веяло ощутимым кожей теплом.       — За такое не благодарят, Арс. Я же бескорыстно это делаю. Просто, потому что люблю тебя. — Она положила руку на его плечо, легко поглаживая. Попов наконец посмотрел ей в глаза.       — Знаешь, мне сильно не хватало этой твоей любви все это время. — Впервые за вечер его лицо расплылось в неуверенной улыбке.       — А мне не хватало запаха твоего парфюма, — девушка свободно положила голову на мужское плечо, — годы идут, а ты по-прежнему его не меняешь. Мне это даже нравится. Во всей Москве нет ни одного человека с таким запахом. От каждого ее слова становилось легче. С каждой секундой Арсения отпускало, поэтому так сильно не хотелось, чтобы Вася уходила.       — Я тоже тебя люблю, Вась. Очень.       — Я знаю, — вздохнула она,— я знаю... Арсений точно был уверен в этих словах. Он знал, что любит ее, казалось, вечность. Она была его подушкой безопасности всегда, когда находилась рядом, и им обоим было так комфортно. Он по-настоящему ее любил. Ее точно. И будет любить, что бы ни произошло, потому что уверен, что она останется той же прекрасной Василисой Андреевной. Это была не та любовь, в которой есть страсть, интрига и интимность, но этого было и не нужно, этим можно было бы запросто все испортить. У них все было прозрачно просто, и от этого становилось хорошо. Им обоим нужен был такой человек, с которым комфортно было бы молча сидеть рядом и даже без слов друг друга поддерживать. Второй отряд, как и ожидалось, показал себя достойно. Старшие каждый год пытаются перепрыгнуть сами себя и если вожатский состав является компанией харизматичных и активных ребят — хороший результат обеспечен. На сцене звучат последние ноты выбранного произведения, Арсений, полностью довольный увиденным, стоит между рядов лавок, наблюдая гордо, но не чересчур. Его глаза горят, но горели бы ярче, если бы не этот поганый настрой на день. Антон стоит сбоку от сцены, в стороне правой кулисы. Выступление волнует его куда меньше парня, который сложив руки на груди своей белой рубашки стоит довольный, даже почти улыбается. Сзади него пробегает Оксана с декорациями и Шастун снова вспоминает предстоящий им разговор. Он не знает, что говорить. Да и, честно, ему совершенно не хочется этого делать, но он чувствует, что не может так поступить с Оксаной, на которую все это свалилось как снег на голову без ее собственной воли. Она может и делает вид, что, ну знаете, ее это не касается и все такое, но им обоим предельно ясно, что теперь ее это касается тоже, хочет она того или нет. Взгляд снова падает на Арсения. Антон начинает думать, что теперь Арс, возможно, ненавидит его также, как ненавидит себя самого. А себя он сейчас презирает сильно, он это видит. Еще чуть-чуть и Шастун сам начнет думать, что чокнулся, ей богу. Эта памятка, драматично ему врученная, эти танцы у Речки... Он сам все это начал. Поддался эмоциям и начал. Хоть убей не хотел об этом думать, но знал точно, что если Арс продолжит вот так вот загоняться — плакал его статус самого харизматичного веселого и крутого вожатого «Речного», потому что с тех пор, как... Как все это начало с ним происходить, он уже стал копаться в себе чаще, чем моргать в минуту и с таким человеком как он это ни в одном из возможных вариантов не кончится добром. Шаст повесил на себя груз ответственности. Он гнал его, как мог, но он висел прочно. Выступления всех отрядов отгремели. Дети, встав со своих мест, повторяли движения за несколькими вожатыми на сцене, пока методисты распределяли призовые места. Телефон в ладони Арсения Сергеевича завибрировал и на экране засветилось сообщение в Телеграме.       Саша 20:45 Я минут через 20 приеду. Не буду настаивать на встрече, но был бы рад повидаться Арсений молча пялился в экран, прекрасно зная, что не горит желанием охотно согласиться. Он думает что печатать в ответ, поднимает взгляд: в первых рядах танцует Тая, уже прямым образом клеясь к Антону, который безмятежно танцует с ней, двигая головой в такт песне и для Арсения все это выглядит до того нелепо и паршиво, что хочется сквозь землю провалиться, лишь бы этого не видеть. Он не винит ни Таю, ни Антона, нет, он просто не хочет этого видеть. Вот и все.       Арс 20:46 Я подойду. Печатает он и раздраженно пихает телефон в карман брюк. Никогда в жизни он не подумал бы, что его жизнь превратится в абсурд противоположностей тех вещей, которых он так старательно избегал. Когда результаты уже были объявлены и отряды по-тихоньку строились на ужин, старший методист объявил в микрофон, что нужно отнести какие-то бумаги в мед. корпус до ужина. То есть прямо сейчас. Под горячую руку попался, конечно, Арсений Сергеевич, неуспевший за своим отрядом, потому что остался с некоторыми вожатыми убирать декорации со сцены. Из большого дорожного рюкзака, напоминающего страшные нелепо-сшитые куски ткани, были вынуты две большущие папки с бумагами неизвестного происхождения, названные ксерокопиями мед. карт.       — Ну-с, товарищи, давайте бегом за отрядами, убрали уже все. С Арсением кто-нибудь прогуляется? Попов, уже получивший неизбежное поручение и тонну бумаги, не ждал ни от кого положительного ответа.       — Прогуляется, — выдал Антон Андреевич, только что закончив подметать сцену от конфетти и прочего хлама. Глаза Арса выдавали в нем каждую каплю своего смятения, в то время как Шастун выпалил это так уверенно, будто все это было его коварным замыслом.       — Вот и отлично, Антон Андреевич, бумагу в руки и бегом.

***

Теплый свет от фонарей, на этот раз, совсем не грел. Темнеющее небо накрывало обоих с головой и было вовсе не понятно, от чего так гнетуще, от нелепого молчания или нелепой ситуации в целом.       — Зачем вызвался помогать? — пересилив себя, сказал Арсений Сергеевич. Он неосознанно набирал скорость, больше всего на свете желая уже отнести эти несчастные бумажки куда положено и свалить.       — Хочешь — тащи один.       — Бумага не металл, дотащил бы. Шаст вздохнул тяжело. Он хотел говорить не об этом, но ожидал упреков и был к ним готов.       — Сам не думаешь, что нам не мешало бы поговорить?       — А что тут говорить, Антон? — Попов тоже вздохнул, слегка поморщившись, — Тут ситуация, как бы, дважды два сложить и все понятно станет. Антон думал, что добавить. Долго. Пришлось минуту идти в молчании.       — Что собираешься сказать Оксане? — уже спокойнее, тихо проговорил Арсений.       — Не знаю. То есть... Скажу как есть, не более. От себя что-то добавлять не входило в мои планы.       — Ладно. Это все, что интересовало меня. Ты хотел поговорить, поэтому твоя очередь задавать вопросы. У тебя их должно быть больше.       — Почему это больше? Я по лицу вижу, что у тебя их не меньше, просто ты их никогда не задашь. Попова сворачивало изнутри от услышанной правды.       — Может и так. Но я спрошу их тогда, когда посчитаю нужным, если посчитаю вообще. А теперь, будь добр, раз организовал нам это свидание по ночному лесу с документами в руках, спрашивай то, что хотел и не морочь голову. «Спрашивай то, что хотел.» Легко сказать. Знал бы Антон, что именно хотел спросить. Вопросов было, конечно, много, но от того было сложнее сформировать их во что-то цельное и сказать что-то такое, чтобы не втоптать себя, Арса и их скользкие в данный момент отношения в грязь еще сильнее.       — Что ты ко мне испытываешь, Арсений Сергеевич? Вопрос ударил по Арсению, словно молнией. Самой яркой и пугающей из всех, что могли образоваться на грозовом небе. Он остановился, заставив Антона сделать пару шагов по инерции. Что сказать? Что, твою мать, ему сейчас сказать? Что он, блять, ожидает услышать?       — А тебе не понятно? — сквозь зубы выдавил он, — Или тебе просто по кайфу меня стебать? Антон с силой сжал папку в руках, делая шаг.       — Да почему ты так невъебически уверен, что я клоун какой-то, Арсений? Я, блять, задал тебе вопрос, потому что ты попросил задавать вопросы, и теперь сам же превращаешь все это в ебаный цирк. Они смотрели друг на друга так, как хищники смотрят на добычу. Только хищниками были они оба, но каждый из них наивно полагал, что перед ним жертва. Округленные глаза горели в свете фонаря и дыхание сбилось от неясного гнева. Еще минуту назад Арсений хотел бы знать, что тот хотел бы услышать, но сейчас он проникал в его голову сквозь взгляд и точно был уверен, какой ответ он ждет. Эти глаза, сначала казавшиеся злыми и раздраженными, на самом деле несли в себе куда больше слов и эмоций.       — Ты симпатичен мне, как мужчина, Шаст. Его голос прозвучал до безумия низко, почти басом, бархатным и негромким, но абсолютно точным и уверенным. Каждая буква и каждый звук в этом предложении выделялись по-особенному и даже сам Арсений это заметил, хоть и сделал это не специально. Вот оно, то самое, чего ожидал увидеть Попов, медленная, но одновременно до ужаса быстрая трансформация его взгляда, все такого же звериного и хищного, но теперь с каждой секундой по-настоящему голодного, жаждущего чего-то не ясно чего, его напряженные скулы и подергивающая едва-заметно бровь. Его инородный страх, от того, что весь его вид, столь же сумасшедший и бешеный, каков был у Арса часами ранее в его вожатской, все в нем говорило, нет, кричало о том, что он хочет, он жаждет, он должен услышать это еще раз, должен убедиться. Его глаза бегают, он морщится сильно, немного встряхивает головой, отворачивается, говорит через силу:       — Повтори.       — Ты привлекаешь меня, Антон. И вот та самая вспышка, которая пронзила одновременно обоих, та точка невозврата ситуации, тот пик, когда есть один исход событий, как не изворачивайся. Арс видит все без призмы свого временного безумия, видит, как Антон на его глазах сходит с ума точно также, как сошел с ума он сам, и это приносит ему не просто удовольствие, это высшее наслаждение, которое ранее не удавалось испытать, но сейчас хотелось смеяться, плакать, кричать — все сразу, от ощутимой уже подкожно власти, от проявления такой незапланированной Антоном уязвимости, от того, что его паразиты лезли наружу и позволяли себе выть о своих желаниях и от накатившего в каждую клеточку тела и мозга возбуждения. Все это кружило голову так сильно, что попроси Антон также сдавленно, агрессивно, но при том же почти скуля, произнести это еще раз — он произнес бы, произнес бы еще двести раз, потому что его поглощала мысль о том, как сильно Антону это понравилось. И он сказал бы это, но двинулся вперед, однако Шастун сорвался с цепи еще раньше, папки полетели на землю и он вцепился в Попова совершенно маниакально, сдавливая кожу горяченной шеи без чувства меры. Арсений не уступает в безумстве, он трогает его тело сквозь майку так, что Антону вот-вот начнет сводить ребра, он раскрывает рот для новой порции этого поцелуя, ласкает его язык своим с таким энтузиазмом, с каким не делал ни одно в своей жизни дело, руки распутно гуляют по телу, а мозг туманится еще сильнее от его пальцев в волосах. Их движения настолько ломанные и резкие, что Арс подается назад под давлением высоченного Антона, но тот его держит, чуть наклоняет и все-равно сдавливает ладонями уже помятую хлопковую рубашку, Арсений буквально находится в его руках, это все, что сейчас имеет значение, это заводит, это сводит с ума. От чего-то холодные кончики пальцев Шастуна пробиваются под оттянувшуюся случайно рубашку Арсения, касаются спины, это вышибает из колеи обоих, хочется целовать еще энергичнее, еще более дерзко, чтобы почувствовать больше прямо сейчас, но оно же и останавливает: вокруг лес, одинокий фонарь, мед. корпус вниз по тропинке, сверчки и эти двое, которые сейчас не дают себе совершенного никакого отчета в содеянном прямо на территории детского лагеря. И это, как ни крути, чертовски сексуально, даже опасно, но им стоит остановиться сейчас, пока они действительно не тронулись умом в прямом смысле. Их лица отстраняются друг от друга неохотно, на минимальное расстояние, но оба понимают, что это конец акта. Они по-прежнему очень близко, чувствуют друг друга грудью и плечами, слышат сразу два сердца и Арсу почему-то даже обидно, что они сейчас здесь, пусть их никто и не видит, но это все-равно чудовищно ограничивает. Он осторожно, будто это его первый поцелуй, чмокает Шаста в полуоткрытые ставшие алыми губы и отстраняется, на этот раз окончательно. Они стоят так еще несколько секунд, по очереди открывают глаза, смотрят друг на друга, сами не понимая своих мыслей, но прекрасно понимая друг друга. Арс опускает глаза и выдыхает, Антон осторожно выпускает его из пелены своих объятий, ставшие чуть более пыльными папки снова оказываются в руках и путь до мед. корпуса продолжается. Теперь в абсолютной, но прекрасной тишине.

***

Весь оставшийся вечер обещал ощущаться как под морфием. Так и было. В тишине они доставили бумаги врачихе, в тишине разошлись, но в этом не было ничего неправильного. Так и должно было быть. Телефон Арса завибрировал, послышался голос Таи.       — Арс, ты где там? Саша сказал, что предупредил тебя, что приедет, так вот он приехал. Ждем тебя на воротах. Сережа остался с отрядом, только нам придется неделю ходить на планерку вместо него в качестве наказания. Дуй сюда. Теперь Попов сомневался в том, хочет ли он появится в этой компании прямо сейчас, однако уверенный голос Таи и не менее уверенный положительный ответ на предложение встречи, которое он собственноручно настрочил час назад, не оставляли особого выбора.       — Ну наконец-то! — Воскликнула девушка, как только силуэт мужчины замаячил на горизонте.— Топай быстрее, иначе Саша уедет щас.       — Не думаю, что его это огорчит. — Довольно едко, но с искренней встречающей полу-улыбкой вставил Пташенчук. Арсений улыбнулся тоже, но не глядя ему в лицо. Глядя сквозь. Он кивнул Тае и, сглотнув густую слюну, пожал Сашину протянутую руку. За считанные секунды он оглядел его: точно такой же, каким Арс его запомнил в момент последних взаимодействий, только... Летний. Светло-серая футболка «по размеру», джинсовые шорты по колено. Саша в принципе очень летний человек, но для Арса он другой. Осенний. В светло-бежевом, почти белом, длиннющем пальто, свитере или бадлоне, черной шляпе и с горячим стаканчиком из Старбакса в руках, в котором принципиально был либо капучино с кленовым сиропом либо матча латте, другого не дано. Коснувшись его ладони он каждой клеточкой тела ощутил заметное напряжение в воздухе. Сам Саша был ни то что бы расслаблен, но и напряженным тоже не выглядел, в отличии от Арсения, который как будто школьник, не выучивший параграф и придумывающий отмазку для учителя прямо на ходу. Тая уже начала, так сказать, заканчивать какую-то начатую историю Саше, пока Попов стоял напротив и, посасывая нижнюю губу, рассматривал разнообразие асфальтированной площадки. Несколько раз девушка в своем рассказе обращалась к Арсу за подтверждением своих слов или чего-нибудь подобного, но это не придавало ощущения надобности в этой компании. Пташенчук слушал ее историю, реагировал, смеялся когда это нужно было, но время от времени Попов ловил его короткий взгляд на себе, хотя, в какой-то момент, для Арса это начало казаться очередным последствием своей паранойи. Хотелось сбежать неистово сильно, но объективная причина все никак не вырисовывалась. Спустя пару минут такая причина объявилась. Но не для Арса.       — Ало, да Сереж, — подняла трубку девушка,— да-да, мы тут пока. Погоди, что? С ней все в порядке? Боже правый. Сейчас прибегу. На нее уставились два вопросительных взгляда.       — Девочке одной, Алисе,— уточнила она специально для Арса,— в медпункт надо, споткнулась обо что-то. С отрядом некому остаться.       — Она в норме? — выпалил Попов первое, о чем подумал.       — Серый говорит, что вроде не все так плохо.       — Я мог бы...       — Не стоит, Арс, правда. Я пойду сама. Ты только пришел, вы... Только поздороваться толком и успели. Если все плохо я позвоню тебе. Я побежала. Еще свидимся. — она обняла Сашу и направилась к территории второго. Парни остались в сковывающей тишине.       — И все-таки незаконно быстро мы остались одни. — Прервал тишину Саша, как оказалось, тоже находивший асфальт очень интересным феноменом. По крайней мере, рядом с Арсением.       — Читаешь мысли. — Невесело поддакнул Попов. Оставаться так стоять, не находя тем для разговора, было бы даже физически невыносимо, поэтому нужно было в срочном порядке решить, что делать дальше. Придумать отмазку и сбежать вслед за Таей? Попытаться о чем-то поговорить, зная, что это, скорее всего, плохая идея? Что?       — Так... Два варианта, выбор оставляю за тобой. Расходимся, не попытавшись наладить хоть что-то между нами и я уезжаю домой или пройдем в беседку и за сигаретой попробуем обсудить что-нибудь.       — За сигарету меня потом уволят, так-то.       — Значит все-таки второй вариант. Что ж, — Саша развернулся и неторопливо пошел в сторону закрытой деревянной беседки у самых ворот, как бы вынуждая пойти за ним,— удивлен, что ты столько лет тут работаешь и не знаешь, как просто можно договориться с вашими охранниками. Там парень на смене, ему лет 20 на вид, не больше. Его добрым словом уломать можно. Не парься. — Войдя в беседку он достал небольшой портсигар и протянул мужчине содержимое. В таких мелочах как обязательное ношение сигарет в металлическом портсигаре и заключалась вся Сашина суть.       — по-прежнему «Ротманс»? Арсений уже сжимал в пальцах полученную сигарету, сидя на против Саши и стойко ощущая себя в ловушке, на которую он пошел добровольно. Саша сунул сигару себе в рот и усмехнулся, глядя исподлобья.       — Ты слишком хорошо меня знаешь, Арсений. В иной раз удивляюсь твоему поразительному умению запоминать мелочи. Сигарета была подожжена все той же навороченной сувенирной зажигалкой, что и раньше, и передана в руки Попову.       — В мелочах кроется смысл. Я считаю так.       — Да,— кивнул ему Пташенчук, хорошенько затягиваясь,— мне всегда нравилось это качество в тебе. Ситуация все больше и больше походила на какой-нибудь совершенно абсурдный Арсеньевский сон, что кончится самым неожиданным поворотом, который придумает его больной мозг. Вообще весь это чертов день был сплошным «абсурдным сном» — расскажи он кому-то о том, что происходило, и не поверят же, ей богу. Сегодня все, что могло противоречить себе — с великим упоением себе противоречило, и все, что под гнетом смерти произойти не могло — чудесным образом происходило. Поэтому сейчас было даже не столь удивительно, что он в беседке пансионата «Речной» курит с тем, кого старательно обходил стороной целый год. Пара затяжек прошла в деликатном молчании.       — Ну и что ты собирался обсудить? — Арсений глядел на собеседника с удивительной для самого себя уверенностью. Саша немного помолчал, после чего сложил руки на столе, подперев одной голову, и стал порядком ближе.       — Не знаю, — непринужденно выдал он, однако его тон выдавал некоторые планы,— наверное что-то, что ты хотел бы обсудить.       — Всерьез считаешь, что нам есть, что обсуждать?       — Более чем. Разве нет? Попов выдохнул. Эта Сашина манера вечно выкручивать разговор в свою пользу при любых обстоятельствах порядком напрягала, особенно когда он говорит все с холодной кровью в венах.       — Хорошо. Давай обсудим.       — Неужели.       — Этот разговор вынужденная мера обстоятельств. Рано тебе обольщаться. Саша усмехнулся. Победно. Победителем он пока не был, но знал, что в итоге будет.       — Ладно-ладно, как скажешь. Считаю после всего произошедшего мы недостаточно внимания уделили вопросу о статусе наших будущих взаимоотношений. Ты и сам прекрасно знаешь, что твой поступок был необдуманным поступком ребенка, но мы сейчас не об этом.       — Ох не советовал бы я тебе сейчас выражать свое личное отношение, Саша. И так чувствуешь же, что мы по очень тонкому льду ходим. — Арсений сдерживался изо всех сил, чтобы не выйти из этой беседки и в очередной раз убежать от ответственных разговоров, проблем и всего того, что вечно усложняло ему жизнь.— Не знаю, что ты ожидаешь услышать, но нас больше ничего не связывает. Пташенчук изучал глаза Арсения очень внимательно и почти бесцеремонно. От этого взгляда должно было стать некомфортно, но Попов почувствовал что-то другое. Это чувство было не столь раздражающим. Он ощутил его заинтересованность. Не какую-нибудь нелепую похоть или ублюдский флирт, именно простую человеческую заинтересованность. Когда в твои слова, жесты и даже, как сейчас, взгляды, стараются вникнуть.       — А тебя это устраивает? Вопрос прост как день. Казалось бы. Но Арсений вдруг внезапно понял, что он застал его врасплох. С одной стороны, без раздумий, конечно, блин, да. Да, его полностью устраивает отсутствие Саши в его жизни, ведь он сам решил, что так будет. Но с другой... С другой стороны то импульсивное решение внезапно оборвать совершенно и бесповоротно все, повлекло последствия в виде бредовых душевных сомнений и прочей чепухи, за которую Попов ежедневно себя ругает по сей день. Поэтому он молчал, нахмурившись от того, что вовсе не знает, какой ответ будет правильным. Все это Саша, разумеется прочел, ибо не дурак.       — Я понял,— оборвал он его мысли,— тебе не обязательно все это мне рассказывать. Просто знай, что чтобы ты там не надумал... От себя я могу сказать, что не имею желания продолжать эти прятки. То есть, если ты конечно хочешь чтобы я все-таки исчез окончательно, я исчезну, но в общем и целом — нам же будет проще закончить эту блядскую беготню и игнорирование, не думаешь? Я окончательно закрыл глаза на твой странный испуг такого простого человеческого занятия как секс, который время от времени случается между двумя взрослыми людьми...       — Хватит об этом.       — Да, прости. Так вот, просто... Предлагаю уже забить на прошлое хуй. Как считаешь? Нас все-таки что-то да объединяет, поэтому полностью избегать друг друга не выйдет, так может просто уже, блять, перечеркнешь в своей голове прошлое, м, Арсений? Хорошие слова. Попов задумался. Он выдохнул, посмотрел на Сашу, тот смотрел на него также внимательно и даже чуть-чуть улыбался, и стало как-то ощутимо легче. Раньше он не думал, что легче станет, а сейчас понял, что, пожалуй, именно так и случится.       — Да, — закивал вдруг он,— да, давай именно так и поступим.       — Отлично. Я рад, что ты считаешь так. Новый этап отношений, получается?       — Ага, — иронично усмехнулся Арс, выпуская дым в воздух,— снова обрели статус знакомых, поздравляю.       — Уже не плохо. Кто знает, во что выльется этот статус знакомых. В голосе Саши тоже слышалось некоторое спокойствие. Напряжения стало заметно меньше.       — Будешь лезть не в свое дело и он выльется в прошлый статус. Пташенчук усмехнулся.       — Да ладно тебе, Арс, ты же знаешь, что я на самом деле не тот, кого ты нарисовал у себя в голове. Я достаточно тактичен для того, чтобы давать свои советы только в том случае, если мой многоуважаемый товарищ знакомый сам решит чем-то поделиться. Арсений тоже слегка улыбнулся и откинулся на спинку деревянной лавки.       — Хорошо, знакомый, верю.