Мое солнце

Антон одарённый. Он поцелован Богом, в которого, так или иначе, не верила местная молодёжь, а на все упоминания всевышнего безумными бабками лишь скептически фыркала. Антон также не верил в Бога, но создатель всё равно опекал своё чадо, такое особенное, такое светлое… Петров безумно талантлив практически во всём: его обширные знания в разных сферах искусства; его умение играть на фортепиано такие мелодии, что трогали что-то в огрубевших сердцах; его мелодичный голосок, что птичьей песней щебечет о русской поэзии, с особой чуткостью и эмоциональностью цитирует строчки Есенина, Лермонтова и Тютчева; его наполненные живой страстью пересказы книг о Конане Варваре. Весь его внутренний мир — это всполохи цветных пятен, что разгораются безудержным огнём и становятся всё больше и больше, сливаясь друг с другом в странное, бесформенное Нечто. Оно свободно двигается в сознании Антона, дотрагивается своими красными пальцами до фортепиано — и мальчик начинает безостановочно играть на инструменте, пока пальцы пианиста не начнут покалывать от напряжения. Тогда Нечто, оберегая своего хозяина, аккуратно погладит большую книгу в толстом переплёте, сдувая своими синими губами немногочисленные пылинки — и Антон резко вскочит, нервно ища взглядом любую книгу, а когда найдет искомое, то с головой погрузится в выдуманный, сказочный мир. Редко когда Нечто покидает своего хозяина. Оно всегда приглядывает за ним, следит, чтобы Антону не было скучно или грустно, чтобы он всегда был весел и счастлив. Нечто ревностно оберегает Петрова, словно бешеный пёс, скалит зубы на обидчика извне, на чужого. Тогда в глазах Антона появляется какой-то дьявольский огонёк, а с губ слетает пламенная речь, о жар которой не то что руку обожжешь, весь сгоришь. Нечто торжествующе урчит, ластится к хозяину, нечеловеческим воем убаюкивает Антона, заливает водой эту искру — и тогда Петров вновь становится безэмоциональной куклой, витающей где-то в далёком от реальности мире. Но со мной Нечто ничего не могло сделать, оно чувствовало, что я сильнее, что выстою перед его выходками. Признавало сильнейшим зверем меня, поэтому в моменты, когда мы были вместе, сжималось, опасливо следя за моими действиями. Тогда-то передо мной появлялся настоящий Антон. Это я понимал по осмысленному взгляду, с тем самым живым блеском. Он становился радостным и эмоционально горячим, тараторил без умолку до хрипоты в горле. Я всегда с умилением, гордо смотрел на такого зайца, который мог выбирать, что сделать сейчас или через пять минут. Он реагировал на меня, отвечал мне, счастливый и свободный… Таким я его и полю… Таким я хотел видеть его всегда, поэтому Петров негласно встал на место этого парашника Семёна, заполняя дыру своей многогранной личностью. Теперь он был с нами, единственным светлым человеком в нашей компании. На удивление Бяша принял его с распростёртыми объятиями, по-медвежьи неуклюжими, но тёплыми и по-своему добрыми. Он в своей привычной манере общался с Антоном, иногда искренне интересуясь какими-то историями, мыслями и переживаниями зайца. А тот с миленькой улыбкой открывал нам свой придуманный мир. Нечто в такие моменты негодовало, причитая о слишком добром нраве хозяина и коварных волках в овечьих шкурах. Как-то раз я зашёл в ставший уже привычным кабинет музыки и застал Антона, сидевшим у приоткрытого окна. Залюбовавшись, замерев от такой картины, я, ступая как можно тише, прошёл к нему и встал за плечом парня. Оказалось, он рисовал… Рисовал лес… Эту зимнюю тайгу… Где-то виднелись наброски той поляны: величественные ели и сосны, сливающиеся в одну непроницаемую стену, каждая веточка вечнозелёной красавицы под плотными шапками снега, огромные сугробы под деревом, а под ним стояло… Нечто… Только теперь оно было четкого очертания, напоминающее человеческую фигуру. Тело сплошь чёрное, без глаз и рта. Я нахмурился и перевёл взгляд на другой рисунок — с листа на меня смотрела антропоморфная свинья. В ней я уловил черты Бабурина: эти мелкие глазки пялились из-под лба, лицо все было напряжённым. От портрета прямо веяло этой злобой, истерией и ненавистью, что я невольно сжал кулаки, ощущая приливающий гнев. На третьем рисунке была изображена маленькая девочка, чем-то похожая на самого Антона, в виде маленького лебедёнка. Она была такой тонкой, с благородными чертами и с той заветной, мягкой улыбкой, плавными линиями вплетённой в чуть приподнятый маленький клюв. Большую часть «лица» занимал глаз птенца: яркий, цвета морозного неба в ясный день, облачённый ворохом больших, пушистых ресниц. Самым необычным в нём было то, что зрачков у этого сказочного существа было три, и все они вплетались в глаз маленькими, нежными незабудками, полностью скрывая белок. Это не выглядело отвратительным, наоборот, такой глаз дополнял образ девочки, наполняя его этой детской невинностью и нежностью. Резко поток моих мыслей прервал недовольный голос Антона:  — Не смотри, Ром, это был сюрприз для вас, — повернувшись ко мне вполоборота, проговорил парень. — Я хотел раздать их вам на Новый год, а твоё любопытство сгубило такой подарок… Антон забавно нахмурился, переводя недовольный взгляд на моё лицо.  — Да не парься, Тох, ты так. Я умею хранить секреты. Слово пацана, — усмехнувшись, также смотрю в глаза зайца, не собираясь проигрывать в эти своеобразные гляделки. — Ты лучше покажи мой портрет. Стоит ли мне прописать тебе профилактического леща или нет? Он удивлённо моргает, негласно отдавая победу в игре мне, и переводит глаза с меня на рисунки, снова на меня и снова на листы. Вздохнув, тихо произносит:  — Ладно уж… Всё равно не отстанешь… Чуть отодвигает наброски в сторону, пальцами поддевает лежащие в самом низу два листа и протягивает их мне. А сам отворачивается, замолкает и немного нервно теребит карандаш, катая его по столу. Перевожу взгляд с этого чудика на листы в своих руках, чтобы на долгие секунд пять перестать дышать… На меня смотрел Волк. Он был сосредоточен, мышцы лица-морды напряжены. Этот яростный оскал, выглядывающие клыки, острые, сильные. Казалось, волк готовился к прыжку, одно движение — и он набросится. Но самое цепляющее внимание это взгляд. Его глаза цепко держали свою добычу, всматривались в неё сквозь бумагу, будто в один момент зверь сойдёт с листа и предстанет во всём своём величии. Я не мог подобрать слов, всё внимание привлекала морда зверя. Я будто был этим волком, я слышал его утробное рычание, чувствовал его запах: шерсти, крови, леса… Все звуки померкли, глаза прожигали изображение. Вывело меня из оцепенения осторожное касание холодных пальцев к моим разгорячённым ладоням. Антон нарушил тишину:  — Оторвись уже от него, там есть и другой рисунок, — он указывает на второй лист, ненавязчиво переводит моё внимание на другое изображение. Я перевожу взгляд на бумагу, меняя листы местами, и теперь передо мной была тайга… Непроходимый тёмный лес, сквозь деревья не пробивался ни один луч света, красивой виньеткой выделялись на сероватом снегу две фигуры. Чёрный, опасный и величественный волк и… маленький, почти слившийся со снегом зайчик. Они были рядом, парадоксально прижимались друг к другу, делились теплом… Моё сердце пропустило удар, а после заработало с утроенной силой. Удивление, даже неверие в реальность происходящего, пробило мое сознание. Открыв рот от охватившего меня шока, я резко цепляюсь взглядом за Антона. Сил сказать что-то у меня нет… Нервно бегаю по его силуэту, глазами ища хоть какие-то ответы, хоть намёк на пояснение… Но передо мной только красные уши Антона. Я резко разворачиваю его к себе, чтобы убедиться в своей полусформировавшейся, бредовой мысли. Его лицо покрывали яркие пятна смущения, глаза избегали встречи со мной, а губа была прокушена до крови.  — Пиздец, приехали…