Ojou-chan, fight me!

Он нагло с ее губ срывает поцелуй — как вишню перезревшую, спелую очень. Она буквально деть себя куда не знает — для нее это все также неожиданно, словно впервые наглость Тартальи терпит; словно не привыкла к этой бесцеремонности Одиннадцатого. А он лишь усмехается, хохочет, гримасничает самым наглым образом — всё как обычно, в порядке вещей. В этом весь Чайльд — и другого, кажется, Люмин не нужно было. Ей сейчас лишь бы сквозь землю провалиться — под чужими взглядами, перешептываниями; висят они ведь над макушкой солнечной подобно гильотине. А ему — только бы победу сорвать со спелых губ — еще и еще, пока щеки девичьи не расцветут в алом зареве пожара. Тарталья так любил — нагло, с улыбкой острой на губах. И глаза, подобно полотну небесному, сверкали тысячью созвездий — неужели из-за неё? 　　　　　　　　　　　　　Или всё-таки — для неё? Люмин лишь поджимает губы — на них горит самоуверенным отпечатком его же коричные уста, словно шлейф, несмываемый румянец — алый-алый, о победе извещающий срок в срок. Доволен, Чайльд? Ты явно выиграл у остальных самый драгоценный для тебя трофей. И Люмин не знала ведь, куда девать себя — тем более на глазах простых зевак. Они думали наверняка — ну что за странный и противоречивый тандем? Предвестник и девушка в экзотическом наряде... Они цепляли взгляды всех — жадные порой и недоумевающие — как так? Если Люмин морщилась слегка, желая скрыться с глаз долой, чтобы не чувствовать стыда, то Чайльд наглым образом показывал, кому принадлежит сей сладкий плод. И посмотрит кто не так — встретится с его гидро-кинжалом у глотки — он церемониться не любил и лишних претендентов тоже. Все же Предвестники беспощадны и словно дети, а он — в особенности. Она украдкой смотрит на него — Тарталья сияет, замечая её взгляд, и вновь тянется столь нагло за трофеем, за наградой. Люмин, конечно, сама не против подарить ему свой поцелуй — сама, как снисхождение, как подарки привередливых Богов. Но ведь даже его нужно заслужить, Тарталья? Несомненно. Так просто Люмин тебе не дастся, она — не легкая победа, она — нечто большее, не просто цель. Он прекрасно понимал — он любил борьбу. С ней, за нее и вместе рядом. Ему нравились любые боя проявления, ходить по лезвию ножа. Для него — это улыбка, игра. И, кажется, с Люмин что-то большее теперь ещё. Ведь поцелуй её, как тумана дымка — обволакивает нутро теплой поступью любви. И губы ее точно сон в летнюю ночь — теплый, непробудный, завлекающий в себя с ненасытной жадностью, прямо в этот омут с головой. 　　　　　　　　　　　　　Омут — без края и конца. Сердце воина в момент готово расколотиться в тысячи битвах, лишь бы заслужить снисхождение своей принцессы — эти поцелуи взаимные и нежные, воздушные, как и сама Люмин, как ее легкое платье и волосы пшеничные. Люмин любила так — нежно и непринуждённо, всем сердцем, хоть и казалось бы — слегка отстранено, невозмутимо. И он, Предвестник и злодей, ликовал, смыкая воедино губы — сначала ласково и легко, как облака пушистые заковал в свои объятия. А потом — нагло, кусаясь и играясь с нежностью Люмин — Тарталья брал верх, буквально присваивая себе жадно эту долгожданную победу. Она, казалось, маленькая птичка в объятиях этого лиса — деться никуда, а убежать — тем более. Но ей и не хотелось вовсе — пусть наслаждается победой. 　　　　　　　　　　　　　　　Хотя бы в этот раз. Тарталья ведь любил так. Тарталья был наглостью преисполнен и этой ноткой жадности вкупе с безумием. Он, казалось, полностью пленен принцессой, очарован силой и слабостью одновременно. И проигрыш не так страшен теперь, если ему милость — её сахарные уста и нежный кончик языка. Люмин ведь любила так. Люмин была спасением и нежностью вопреки всему. Она была желанная, она была нужна, как воздух, как у горла стальной меч и в крови адреналин. Она ведь в плену тоже — Фатуи улыбки своей не скрывал, а нахальства тем более. Его уголки губ готовы были разрезать каждого, кто хоть посмотрит на эти губы и очаровательный девичий стан. И вновь неожиданно, как хаос, как неусмиримая буря, он срывает с ее губ очередной поцелуй — как вишню. 　　　　　　　　　　　　　　Нагло. Властно. Рвано. Люмин, казалось бы, вот-вот от наглости задохнётся, раскраснеется сильнее куда, невозмутимость всю в момент растеряет. 　　　　　　　　　　Страстнее. Сильнее. Как можно больше. И в момент сладкого слияния губ и языков Тарталья, кажется, понимал, что ему всегда будет мало, в то время как Люмин думает, как огреть рыжего лиса по макушке и пригрозить потоком анемо и острым мечом.