Ojou-chan, fight me!

Однажды, когда морские волны коснутся солнца — нежно, нежно, без рати боевой — найдет нарвал себе спасение во мгле. Из бездны вынырнет, из-под толщи плотных мутных вод, окончив свой путь окровавленный и злой. Однажды, когда солнце из-за завесы облаков неприступность на милость сменит — искренне, без доли колкой небрежности своей — приобретет она куда больше, чем потерять смогла бы. Забытую нежность, теплые слова и этот потерянный во времени аромат домашнего огня. Чайльд лишь смотрит на Люмин снизу вверх — совсем как океан любуется своим солнцем в отражении этих буйных вод. Чайльд лишь думает, как раны зализать скорее и не показаться ей совсем уж полнейшим слабаком. Кается — проиграл слабости своей, но ведь главное — не в последний раз подобное сражение? Хоть и с самим собой — с этим Глазом Порчи, отравляющим нутро. 　　　Ему лишь сейчас жаль, что он на беспомощного похож котенка, но... 　　　　　　　　　Осудит ли она? Упрекнет ли? Посмеется? Или предпочтет маску сорвать, занавес в этой постановке перетянув на гордую себя? Путешественница лишь вздыхает — ну и кому ты хочешь что-то доказать, Тарталья? Люмин лишь довольный хохот и визг улавливает — Тевкр — катастрофа масштабами поменьше. 　　　Видимо, хаос и выбивание из привычной колеи — семейная черта. Она — как лучик яркого светила — лишь улыбается слегка, чтобы не обжечь. Он и так слишком ранен — не переживет большего подарка свыше. 　— Дал обещание — непременно исполни, — напомнила ему Люмин, удаляясь на источник шума — к копии Тартальи, но куда меньше и наивнее, несмышлённей. Пока что. Он тоже ждет, хоть и не понимает маскарадов этих — красивых масок, странных имен и больших искрящихся игрушек. Чайльд лишь кивает Люмин в ответ — маска на голове плотнее сидеть, увы, не стала, лишь ощущение не покидает, что вот-вот... 　　　　　　　　　　　　Расколется. На мелкие кусочки. 　　　　　　　　　　　　« Дал обещание — исполни » Он, несомненно, помнит эту простую истину, ради которой — себя не жалко — ничуть. И помнит он, что раны тщательнее нужно бинтовать и новых не получать, себя беречь — ради них, родных, а теперь... И Аякса для [ неё ], позабыв о том, как безрассуден и жесток тот же Тарталья или Чайльд. И останется лишь Аякс, что на морском дне искал спасения и этих теплых солнечных лучей. Аякс, что небеса не сотрясал, подобно анархичному нарвалу. Аякс, что обещал сильнее стать. И сам — своими силами, своими собственными руками — достигнуть не только Селестии и мирового господства, но и 　　　　　　　　　　солнца [ спасения ], непременно, тоже. А оно, как оказалось, на расстоянии протянутой руки. Стоит лишь локонов пшеничных кончиками пальцев коснуться — ненавязчиво совсем, как ветер солнца... Она и не прочь спасением быть — страннице и не привыкать. Герой Мондштадта, Легенда Ли Юэ и просто добрая душа, но знает ли кто, как она... 　　　　　　　　　　　　... устала быть совсем одна? Устала каждый день вне дома ночевать; устала созерцать Тейват и искать спасения самой; устала просто быть одинокой — без брата, без родственной души. И знал только лишь Тарталья — от глаз его, пусть и наглых слишком, до боли пытливых порой — не скроется та истина, что у [ его] солнца, была та же самая, что один в один и у него, — 　　　　　　　　　　　　　　　　　　　кровоточащая рана на душе? И ведь однажды, в объятиях друг друга — сольются солнце и океан, позабыв о скалистых равнинах морского дна. Позабыв о том, как стальной хваткой душит одиночество. Как ядовитая смоль окаймляет острой маской лица. И ведь однажды — без уничтожения взаимного — два одиночества, два хаоса различного происхождения — спасут друг друга. 　　　　　　　　　Спасут от вечной мерзлоты потерянные сердца.