Ojou-chan, fight me!

Он видит ее во снах, в кошмарах. Он бежит за ней сквозь дымку грез, спешит, но опаздывает каждый раз, разбиваясь о чужие голоса и этот раздражающий гул извне. Она — словно наваждение, в закромах рыжей головы забившееся напрочь. Ровно как и он — безумец с улыбкой детской, не знающий поражения и проигрыша — не здесь и не сейчас. Ведь она для него — свет, надежды лучик, не выигранное сражение. И, кажется, тьму она в нем искореняет, и в небосводах купается светилом ярким, плещется, а он — облака, что в догонялки с солнцем играют. 　　　Тарталья тянет к ней руку, тянет — воинственно и резво — но солнце гаснет в момент, тухнет, цветом багровой крови наполняется, и тонет, тонет в нотках морской лазури. И кажется, он и впрямь безумец настоящий — кому-то цветы дарит — глупо и дурачливо смотря в пространства пустоту, на ужин зовет — нелепо, пытаясь подобрать слова, но безуспешно, словно солнце разбилось уже давно, в грозовых облаках утонув. И ниточка света, этот ничтожный канатик, гибнет во вспышке взрыва, армагеддона. Кажется, плавится что-то в нем — синева из глазниц подтеками сапфировыми льется — почему она молчит? Убегает почему? 　　　　　Ведь отпустить — ни за что, а достигнуть — никак. Разве таким должен быть вселяющий ужас в сердца людей Одиннадцатый Предвестник? Ему знакомая безжалостность, ему знакома жестокость, и в глазах его огнями пляшет чужая ничтожность. Разве должен он слабым быть, разбиваясь в бессилии своем, как о скалы волны? И сохранять этот жалкий вид — слабый и немощный, противный ему до боли? Чайльд не такой — он слабости не знает; только если в ней, чье имя свет в себе носит, он находит эту чертову слабину и одиночество. Он ведь и взаправду безумец — глупый, ребячливый, с детской улыбкой — с ладоней кровь вытирает, он утешает себя так. Ту самую тьму и бессилие глушит только, что жжется светом её под кожей словно — и когда это солнце сквозь толстые небосводы стало пожарищем в ладонях? Жарким, теплым, вот-вот испепеляющим, просящим еще и еще. Он вновь смотрит в пустоту — кажется, она вновь ждет его. 　— Подожди, товарищ, не убегай! 　— Оставь попытки, Чайльд, ведь я... И голос — бархатный и нежный — в дымке растворился, исчез. И вновь Чайльд остался ни с чем, вновь солнце нашло себя в глубине пушистых туч. Хотелось небеса копьем пронзить, хотелось каждое облако на землю опустить, но солнце, что внутри беспросветной бездной гниет, он уже не встретит никогда. 　—... ведь я — не существую. 　　　　　　　　　　　« Ты сам меня придумал » 　　　　　　　　　« Ты сам вообразил себе спасенье » 　　　　　　　　　　　« Я не существую, Чайльд » Вторит она, но он не слышит, закрывает уши — будто заливает их морской водой до мерзкого вакуума внутри. И как она — в ладонях солнце — может быть всего лишь плодом фантазии его рыжей головы? Он отчетливо помнит лязг мечей, свою жажду боя и сражений, её тяжелый и одинокий взгляд, меча стальную хватку в маленьких руках. И помнит легкое платье и локоны пушистые, словно солнечные ниточки, помнит, как сильна она, как спасла почти весь Тейват, но его спасти не смогла и увы, уже не сможет — прочно засела в голове, как зараза, как морок, наваждение и кошмар. До боли притягательный и сердцу милый, нежный; как яркий источник света для жалких светлячков. И Чайльд винит себя — зачем он её придумал — спасенье это? Зачем ей он проиграл — в который раз? И умолкнет ли хоть на одно чертово мгновение этот голос бездны в голове? Или также — глупо и нелепо — он будет цветы в пустоту дарить и нежно звать своей принцессой ту, 　　　　　　　　　　　которой не существует вовсе?