Ojou-chan, fight me!

Бывает же так, что одни миры сулят лишь сплошные разочарования? А вторые — азарт на кончике меча и смех искристый; праздники, веселье и безоблачное раздолье? Несут ли третьи что-то кроме бесконечной весны, что в сердце болит и болит? Пусть Тейват и был всего лишь очередной звездой на небе из этих бесчисленных мириад, но в сердце путешественницы теперь весна не утихнет никогда. Особенно когда эта острая улыбка и властный силуэт мелькает где-то уж слишком близко — какая, однако, наглость. И солнце в сапфиры голубые окрашивается в момент — стоит лишь Люмин заглянуть в этот омут. Затягивает он — пути назад не дает. Но и вовсе не против она. Лишь тяжело вздыхает — отрицать пытается, в бесстрастии вновь и вновь прячется — бесполезно. 　　　　　　　　　　　　　　Взаимно ли? И в момент невозмутимость ее погасла в этих матовых глазах, в улыбке этой наглой разбилась — лишь бы метал вверх он уголки губ — для нее одной. Люмин неумолимо меч сжимает в Золотой Палате — храбрится зря, сильнее казаться хочет, как тогда — в самый первый раз, когда он признал поражение; когда рухнул перед ней на колени. Но теперь Тарталья побеждать умел; легко и свысока на Люмин глядит — неужели чувства от нуля до бесконечности просчитал так быстро? И на нож теперь их берет — так смело и беззаботно? Он смотрит, противника в ней почти не видит — немудрено, Люмин ведь было за что сражаться, а теперь...? Она сдалась так легко? 　　　　　　　　　　　　Тарталья разочарован. Ведь сам он никогда места чувствам не находил — они из сильного ничтожество сделают. А мир, увы, не терпит слабостей. А Одиннадцатый — тем более. 　　Он окончательно убедился — Люмин слаба. И сердцем не дрогнул. Странница меч роняет, взглядом сдается уже заранее — злится яростно и бесперебойно. На себя, на чувства эти бестолковые, на весну, что в сердце расцвела совсем некстати. И не принимает её, противиться; а понять тем более никак не может — как вышло так? Ведь иная цель в Тейвате — и уж точно не легенду Мыса Веры перечитывать в который раз и верить... Искренне верить, что в их сердцах зацветет взаимностью весна. И окрасит собой его глаза в ярко-солнечный и морской — в них наконец-то зов бездны и желание борьбы погаснут на мгновенье хоть. И в который раз странница собирает эти полевые цветы — астры, лилии, одуванчики... И Даже цветки-сахарка, простые до боли, неприглядные, казались самыми красивыми на свете. 　　　　　　　　　　　　　　Ах, если бы от него... Люмин ловит эту мысль и хочется ударить себя по щеке мгновенно. Сколько же радости и острых ножей принесла эта Тейватская весна с привкусом морозной стужи из самой Снежной. 　　　　　　　　И не забыть эту улыбку-осколки и глаза-океан. Легкое касание нежных девичьих плеч — и Люмин роняет букет полевых цветов. Оборачивается — образ знакомый, с рыжими беспорядочными прядями. Она рада ему — улыбается, руки протягивает — бездумно, инстинктивно. И кажется ей, что она во сне. И Золотая Палата блеском моры не ослепляет и стрел от него ловить не придется, мечом их отбивать — видимо, тоже. И ножи, сотканные из крупиц воды, не точит он, глядя на неё. 　　　　　　　　　　　　　　　　Неужели? 　— Оджо-чан, это я, не пугайся, — улыбается лучезарно, протягивает руку и в объятия увлекает. 　　　　　　　　　　　　　　　Взаправду ли? Она подается к нему — вовсе не потому, что у него сильные руки, вовсе не потому, что это... Тарталья? Люмин теперь не сомневается — ей надоело убегать от себя, весну в зиму превращать, радость — в невозмутимость. Подается навстречу скорее — так мягок, от него силой и свежестью веет, чем-то горячим и ледяным одновременно. 　　　　　　Ах, а руки так теплы... От битв или мелодии сердца? И чувствует она себя одуванчиком по весне — невесомым и воздушным. Совсем беззащитным. Но слабость эта была всего лишь роковой ошибкой — он улыбается, и, кажется, в тени улыбки спряталась где-то нотка острых осколков, что не о любви поют, а злыми ножами пронзают мягкие и беззащитные сердца. 　　　　　　　Не увернулась? В атаку не пошла? А ведь могла. 　— Вот ты и попалась, — сквозь перчатки, что наверняка впитали в себя не один литр чужой крови, ласкает кожу плеч. И вновь улыбается, глаз не открывая, прищуриваясь только. 　　　　Люмин очам своим не верит — обманывают ли они ее? А он? 　— Я о тебе позабочусь, как и обещал, — ласково на ухо шепчет, дыханием обжигает, словно резвый и юркий ветерок. Люмин мурашками покрывается — о чем он? Но как же приятно это разгоряченное дыхание. И как гидро может таким теплым быть, словно кипяток, вот-вот нежную кожу до ожогов ошпарит? Или придумала она себе это сама? Невозмутимость свою растеряв в этой неравной битве. Люмин винила себя, свои чувства. Но лишь внимательно Тарталью слушала — надеялась до последнего. 　— Верь мне, товарищ! — отстраняется, и холодком веет, словно от лезвия ножа, что вот-вот... Он маску надевает — такое же смертельное острие для Люмин. В момент она все понимает — проиграла. 　　　　　　　Не взаимно. Она всего лишь очередная мишень. И водяное копье пронзает ее насквозь, как стрелы пронзают ничтожных слабаков. Вот-вот она рухнет на землю и собой окрасит в багровую чернь зеленую траву. 　　　　　　　　　　　　И тот букет полевых цветов... 　— Слабым не принадлежит этот мир. Увы, Люмин, — и на гидро его осталась ее алая и теплая кровь. Для него — она всего лишь возможность показать миру, как силен Тарталья. Показать, как весна людей убивает нежностью сердец, в момент оказавшись самым страшным оружием. Показать, как предан он, как жесток и неумолим к любому проявлению малодушия. 　　　　　　　　　　　　И, конечно же, любви. Люмин целью Фатуи была изначально, не всех конкретно — только сплошь его. И разочароваться в слабости чужой, чей силой ты когда-то вдохновлялся — больнее раза в два, чем смотреть, как белые цветы превращаются в кроваво-алые? 　— Сладких снов, принцесса, — маску не снимает со своего лица, на бездыханное тело путешественницы не смотрит — лишь бы самому себе слабаком не прослыть. 　　　　　　Лишь бы по весне не сожалеть больше, чем нужно.