Ojou-chan, fight me!

Он венок ей собирает — цветы медовые срывает, один за другим, вплетая в бесноватые пряди полевых травинок. Смотрит, смотрит, пытается петелечку к петелечке подобрать, Ивана да к Марье, но вздыхает лишь Аякс — довольна ли будет дева? Не потонет ль венок — символ круга и замкнутого единства — и будет ль сулить победы и успех запредельный? А у девы уж венок давно готов — дикие травы, запахом хмельным одурманенные; хвоей и нежностью полей — в её венке лишней травинке места нет. Люмин лишь платье расшитое за собой увлекала — краснела невозмутимость, бесновался румянец на щеках. Хорошо ль венок гореть будет — символ совершенства и кольца — и по кругу ровно ль без изъянов и разрывов? Костры шальные уж пламенем пляшут, струны гудят и сопели поют и над ухом жужжат; кажется вот-вот из вод на берег песчаный сойдет вся лярва и нечисть, вся пагубная сила — темная, скользкая и противная. И озёра чисты будут, пока нечистая бродит где-то в потемках лесных — ягоды да шишки собирает, глумиться над хлопцами и девами молодыми. Аякс аккуратно за локоть Люмин увлекает; хохочет, беснуется рыжина его волос, с кострищами сливаясь, и с ароматом этих трав полевых — папоротник, плакун-трава, полынь... Дева лишь хохочет, убегает, играется, как кошка, как пожар кострища пляшет и извивается, а глаза янтарные солнцем блестят. Босые стопы девичьи бегут к берегам рекам — к свежести, к закату, и нечисть, кажется, вот-вот обратно в воды с головой занырнет. 　— Русалок не боишься? — хохочет юноша, безнадежно блестит глазами в потемках, а в дали... Где-то млеет костер — шипит, зовет, прыжков влюбленных за руки ждет. 　— Тебе бояться нужно боле, — дева аккуратно Аякса за плечо щипает. Присмирела девичья необузданность — покорна и невозмутима — лишь на губах медовая роса. 　— Русалки глупых хлопцев своими речами заманивают. Таких как ты, — улыбается, прикрываясь. Люмин вновь подол платья хватает и босыми стопами ворошит мокрый песок под ногами с ароматным венком наперевес. Юноша вздыхает, хохочет, на гладь смотрит — кострище дружбу с водою заводит, и словно зовёт их к себе поближе, к теплу. К русалкам они, конечно же, вернутся. И тогда уж Аякс тогда покажет этой невозмутимой деве, что он не глуп. 　— Уж и не русалка ли ты сама, а? — клокочет его улыбка нахальная, он — за ней хоть под толщу вод с лярвами и водяными на дно, хоть в кострище с головой до золы выгорая сполна. 　— Кто знает, — дева по мокрому песку мчится к кострам, к огню поближе, испытать грехи свои в пламенем темном, — уж если не русалка, то ведьма. И Аякса за рубаху хватает кончиками пальцев — хватка у неё то, что надо — сильна не только духом; он чувствовал, он знал. Легким шуршанием девичьего наряда увлекаемый, он смотри на костер — в его глазах также вода дружна с огнем. Всполохами искрится он; девки смеются с юнцами, за руки держась, перепрыгивают через костер, не отпуская ладоней друг друга. Аякс так же хочет; Люмин лишь ему в душу заглядывает, как русалка; и за руку неторопливо берет, очами блестит и ресницами хлопает. И венок свой рядом оставляет — рано на счастье и удачу цветы сжигать, да носом и горлом дым, как от ладана, втягивать. 　— Пошли, смельчак, — за ладонь парня тянет, он лишь улыбается полуглупо, безнадежно. Как и влюблен в неё — в силу девичью и непокорность эту, в глаза медовые, в саму её суть. 　— Платья не опали, — Аякс усмехается, ладошку девы сжимая крепче — сильна хватка, сильна, и меж тем — тепла, как парное молоко. И оба мчатся в костер, подпрыгивая; ладони сжимая крепче — лишь бы не отпустить, иначе беды не миновать и счастья не сыскать в трещании этого кострища. Он лишь смотрит на нее — красивую, властную слегка. На лице, как обычно, невозмутимость на её губах с очами красуется. И пряди светлые подпрыгивают также — волос у девы короткий, но привлекательный, мягкий. 　　　　　　　　　Потрогать хочется подушечками пальцев. Носом зарыться и аромат девы вкусить — пряный, медовый и приторно-карамельный, свежий. 　　　　　　　　　Как ветра космы, что солнце раззадоривают. Аякс на землю стремительно приземляется — ладошку маленькую в своей руке первым делом проверяет — на месте. Юноша победно выдыхает. Ни одна лярва против него не пойдет, но один судьбой злодейский нож и удар под дых — ретивость воина не погасят. Он нагло судьбе-проказнице улыбается — на Люмин смотрит, любуется — ах хороша девица, хороша! А та лишь уводит рыжую макушку за собой в ночные объятия. Там — где костры отголосками пламени лишь вдали блестят; там — где полынь отчетливее чувствуется и папоротник мягкий-мягкий, от каждого касания пугается, как дитё, и сворачивается калачиком. 　— Как думаешь, — она ступает к юнцу ближе, в глаза заглядывая сквозь темень сосен и берез, — удалось ли русалке очаровать тебя? 　　　　Аякс хохочет, головой мотает — что за вздор? Ни одна ведь... 　— Тогда меня ждал бы хороший улов, — шаг делает вперед — подмигивает и шаг делает еще — навстречу. Венок, кажется, ароматом пропитал и лес, и одежду, и волос. Юноша аккуратно деве на макушку пшеничную венок кладет — собственных рук дело — он гордится даже на мгновение, путь Иван-да-Марья пурпурно-желтыми завитушками небрежно вырываются из травяного круга. 　— Попалась! Аякс хохочет, руки отпуская с венка. Смотрит на деву, смотрит — изучает вдоволь. Юнец сетует на себя только — во тьме румянца не рассмотреть — ах сладка была бы победа над этой янтарной невозмутимостью! Люмин лишь еще шаг ближе делает — в глазах лазурных превосходство ловит — не тут то было! Знал ты, хлопец, из какого она теста — не по зубам оно тебе — пока что. Дева лишь на носочки встает, на юношеские плечи опираясь — теплые, крепкие. Дыханием своим касается его щек — и юноша в мгновении ока безоружен. Она лбом касается его щеки — ласкается, как кошка. Привстает еще чуть-чуть и негодует — разница в росте ощутима была. Дыханием губы обжигает — влажные, теплые и манящие. Люмин знала толк в игрищах — особенно с сердцем Аякса, что слабину давало такую нехарактерную для него. 　　　　　　　　　　Вот-вот почти касается она уст его и... 　　　　Венок ему на рыжую макушку цепляет, ликованием заливаясь. 　— Попался! — в ответ провоцирующе дразнится она, но за руку юнца берет, вновь к кострам увлекая. Но останавливается дева — решает не торопиться, на юношу смотрит — очарован, верно, деваться ему уже некуда. Люмин лишь невозмутимый взгляд поднимает в молочно-голубые глаза заглядывая. 　— Не боишься, что чары пропадут после Иванова дня? — и на губах её блестит всё та же роса — медовая, сладченная. 　— Будь ты ведьмой, будь ты русалкой — уж на тебя я найду управу, — он усмешки не прячет; уверен воин, что это — навсегда. Доколе Аякс такого не чувствовал — не бывало ведь в его жизни дев, который бы силой духа, и не только, отличались. Тех дев, что в момент очаровывали своей слабостью и силой одновременно. И этим станом манящим — вперемешку звездным с морским ароматом, Люмин пахла хвоей и свежестью лесов, полей, усеянных росой; и немного, кажется, магическим папоротником, что сулил исполнения мечтаний, столь трепетных и желанных. 　— Я сочту это за обещание в верности, — Люмин вновь невозмутима, глаза морозным инеем блестят — так противоречиво для солнца и янтаря. Юноша лишь радостно кивает, за девой — вновь к кострищам и воде следуя, босыми стопами поднимая под себя траву — за собой её ведет по этому махровому ковру. И будут оба гореть да ушатом воды тушить друг друга; и оба будут — огнём и водой в Иванов День — ролями лишь периодически меняясь, к друг другу чтобы интереса не терять.