Ojou-chan, fight me!

Мондштадт своей весной манил, обещанными анемониями — и ведь для каждого своя, особенная; ведь волен каждый выбирать цветы по зову сердца своего. Но кого-то манили реки вина, смех и безмятежность— те же символы свободы. И это доказывает еще раз, что... 　　что каждому своя свобода, своя ветреница, свой потерянный цветок. Для Люмин — было честью побывать на этом празднике, к тому же... Поручений почти не было. Почти. Не значит ли это, что и страннице пора отдохнуть? К сожалению, отпуск ей только снился, а с ним — особенно. Для Тартальи — свободы побольше почувствовать — того и гляди затеял чего, не зря ведь Предвестник Фатуи, поэтому путешественница глаз с него не спускала — это и было её поручением. Самой себе, конечно же. И каждый на этом празднике цветов и весны искал свою анемонию, свою свободу — пятнадцать дней не зря ведь даны? Почему бы с пользой для себя их не провести? И каждый ведь находил эту анемонию друг в друге. Люмин — уже не сомневалась. Тарталья тоже — утихает ведь бездна и хаос в нем хотя бы на мгновение? Путешественница плетет венок, встречая белоснежным лицом встречный ветер на утесе Звездолова. И смотрит на Тарталью как бы невзначай, что рядом на траве с ней лежал — довольный, как откормленный рыжий кот. Или все же хитрый и наглый лис? 　— Знаешь, а Солнце ведь тоже звезда, — и смотрит на нее, а не ввысь, пока та пальцами вплетает одуванчики друг в друга. 　— Ты только что узнал об этом? Я думала, ты сообразительнее, Чайльд, — как всегда коротка и неприступна, он лишь улыбается — для него это игра, где ему также не нужно проигрывать. Но сейчас ему важнее высказать другое, пока... Посторонние взгляды гильотиной не висят. Особенно над ней — такой восприимчивой к чужим глазам и ядовитым устам. 　— Я думаю, этот утес назван в честь меня, — он тянет руки, откидывает венок ей на колени, чтобы отвлеклась она хоть на секунду. А Люмин, в свою очередь, ждет очередную колкость — Чайльд ведь не просто так сказал это или...? В любом случае, у нее всегда найдется управа на этого наглеца. Уж слишком она к нему привыкла. 　— И ты уже догадываешься, кто тут самая главная звезда, Лю-мин? — он с наслаждением протянул её имя, а потом и ладони ей за талию, сжимая их в замок. Не будь она влюблена, наверное, давно уже он лишился бы головы своей? 　　　Пусть спасибо скажет, что он — Тарталья Чайльд, а не кто-то другой. 　— Та, которая в черном списке Ли Юэ? — она умела уколоть, он даже, кажется, на минуту обиделся. 　— Совсем нет праздничного настроения? А я-то думал, путешественники куда более трепетны к таким вещам, — Чайльд демонстративно вздыхает, но рук не отпускает, лишь прочнее обвивая талию Люмин — может, хоть так растопит колкость своей юной принцессы? Для него, опять же, это все игра. И для нее тоже — наверняка. Кажется, она слегка краснеет — его напор в ней брешь дает. Но как хорошо, что закат помогает замаскировать румянец. Иначе бы этот наглец... Шанса подколоть не упустил, определенно. 　　　　　　　　Успокойся, Люмин. Он ведь любит тебя так. 　— Лучше скажи, Чайльд, нашел ли ты свою анемонию? Или на этом празднике, как и на всех, тебе важнее возможность устроить очередную заварушку? 　— А ты как думаешь, принцесса? — он улыбнулся, глядя прямо в ее янтарные глаза — отчетливо в них виднелся тот румянец, на который он лишь нагло улыбнулся, подхватывая девушку плотнее. 　— Если ты собираешься уничтожить Мондштадт, то, увы, я буду вынуждена лишить тебя головы, — но вместо этого Люмин лишь положила свою ладонь на рыжую макушку и слегка потрепала Чайльда. 　Она его остановит в любом случае, и не важно — мечом или нежностью. 　— Само собой, оджо-чан, само собой, но это не моя анемония. Пока что. Хотя ты прекрасно знаешь, что я не против взять очередной реванш, — чувствует ее руки нежные — улыбается, кажется, не для виду, а искреннее, как ребенок. Он приподнимется, чтобы отчетливее рассмотреть Люмин. Свою Люмин. Тарталья был ужасным собственником — и неудивительно. 　— А что насчет тебя? Нашла ли ты свою анемонию? Дай-ка угадаю... — не успел он договорить, как Люмин оборвала его колкость своим смущенным, но пронзительным взглядом. Она подняла практически законченный венок, снимая ту самую маску Чайльда Тартальи и заменяя ее на сплетенные в круг одуванчики — аккуратные, безмятежностью и нежностью пышущие. И, кажется, в нем было свободы и слов больше, чем в этой острой маске, в этой порче, что так плотно нависала над его рыжей и дурной головой. И сапфир в глазах отравляла — нещадно и безжалостно. Люмин желала ему только и всего — свободы и любви. Тарталья покраснел — для себя неожиданно. Но быстро его улыбка наглая вернулась на место, стоило лишь расслабленно вздохнуть на подобный «жест» Люмин. 　— Нашла, Аякс, — странница венок поправляет, смотрит на его щеки — тоже смущается, пусть и за наглостью прятаться привык — такой он, Люмин это знала. Она лишь нежно улыбается — кому, как не ей, разогнать эти волны воинственные и заглушить бездну хотя бы на миг...? Свобода ведь, как завещал Барбатос, у каждого своя — главное правильно подыскать тот самый ключик к своему сердцу, почувствовать вкус безмятежности и собственной воли. 　　　　　　　　　　Был ли Аякс свободен? А спасен? 　— Вот и я нашел, принцесса, — Предвестник чуть было не расхохотался — от радости, от некоего удивления. Люмин и в самом деле умела спасать чужие души одним только светом своим и благими намерениями. И нежность творила чудеса — из убийцы, что под маской прятался, жажду сражений и побед удовлетворял, в момент Чайльд становился просто наглецом — без той бездны в глазах, что так ярко не блестит, свободой не отдает. Сможет ли он оставить где-то далеко кровь с чужих глоток, которые ладони пачкали его? А эту бесконечную в сердце войну и натянутую тетиву? 　　　　　　　　　　И ответа на вопрос не требовалось. 　　　　　　　Он лишь улыбается — влюбленно, расплывчато. Аякс лишь протягивает руку к её волосам, забирая оттуда небольшой цветок, один из двух, что всегда были с ней. И даже в самом пылу боя ни один из них еще не пал с её пшеничных, бархатных волос. И своими пальцами аккуратно вправляет цветок в свои беспорядочные рыжие пряди. И смотрит на путешественницу, ехидничая. Тарталья во всей красе, собственно говоря. И почему Люмин не удивлена? Но, тем не менее, маску невозмутимости снимает, обнимая парня, ощущая его никогда не угасающее тепло. 　— Моя анемония — это ты, Люмин, а этот цветок с твоих волос... Я оставлю до нашего следующего сражения, — он аккуратно приобнимает ее в ответ — самый ценный и хрупкий цветок здесь она. Странница заботилась обо всех, даже о нем, казалось бы, потерянной душе, но кто позаботится о ней? 　　　　　　　　　　　Аякс, несомненно, на это готов. 　— Оджо-чан, ты ведь обещала, помнишь? — и вновь наглость пляшет на губах. И все Фатуи так романтику рушат?! Люмин негодует. Или он... Специально? Прячет себя вновь и вновь. 　　　　　　Или любит он так? Легче ли ему от этого? Свободнее? 　　　　　　　　　　　　　　Люмин выдыхает. 　— Ты слишком много на себя берешь, — она слегка отстраняется, смотрит глаза в глаза, волны в них ловит — игривые и незатейливые, ребяческие словно. И смотрит то на венок, то на свой цветок в его неуклюжих волосах — всё от нее, от Люмин; и на маску кроваво-красную, что в ее руках — символ его безумия и хаоса, несомненно, Тартальи Чайльда, но не Аякса. Как иронично, что именно она в её руках — там она и оставит маску эту, как подарок, как обмен на свой цветок из волос. Про себя путешественница пообещала, как и Аякс когда-то, беречь мечты, но не свои, а чужие, определенно. И только ей под силам не допустить раздора и хаоса в нем. Люмин была уверена в себе — она несла с собой лишь неподдельный свет. 　　　　Но хватит мыслей, ведь пора... Приступать к спасению? И она целует его губы, прикрыв глаза. Сбивая с ног, чуть ли не буквально, воина, что поражения не знал, что за победой стремился только. И кто способен дать такой подарок ко дню ветряных цветов, как не Люмин? Кем спасен Тарталья будет? Он уже ответил сам себе на этот вопрос, вовлекаясь в поцелуй — долгожданный, как награда за трудный и кровопролитный бой. И на этот раз он не торопился никуда. И поцелуй этот — не с вожделением, что Аяксу так присущ, не до потрескавшихся от страсти губ и спертого воздуха в легких. Он праздником нежности и ветров наполнен — такими же легкими и невесомыми. 　— Я могу взять и больше, — вновь подмигивает, касается ее талии руками, готовясь вот-вот приподнять на руки. Люмин лишь краснеет и отворачивается, смотрит на морскую гладь, что солнце покрывает, оно будто в нем купается. 　　　　　　Как и Тарталья утопал в Люмин. Спасения искал? Что же, он получил его. В этот день ветряных цветов, когда свобода — главный символ, главная составляющая его. Когда не только вольность полной грудью дышит, но и любовь — искренняя и чувственная. И не нужен ей вой кинжалов и меча стальные звуки. 　　Только солнце и морская вода. Только ветер и памятные анемонии. 　— Обязательно, Чайльд, а пока... — она смотрит на свой цветок в его волосах, на этот венок, что сплела ему, и улыбается. И в глазах ее солнца в два раза больше, пусть и закат накрывает их с ног до головы. 　— ... я спасу тебя и твои мечты, — самоуверенна, пусть и невозмутима. Люмин сейчас цвела — не хуже местных анемоний — одуванчики, сессилии, ветряные астры... 　　　　　　　　　　Но прекраснее она была раз в сто. Аякс и не сомневался, что праздник ветряных цветов — один шажок на пути к той самой свободе, что именно Люмин непременно поможет ему постичь.