Ojou-chan, fight me!

В этих руках столь нежных и бархатом небес объятым — спасение то самое для потерявшейся в собственном мраке души. Тарталья хватался за них, как мог. В этих руках столь воинственных и холодом зимних вечеров продрогших — страсть та самая, что пробьет путь себе до бездны прямо. Люмин спасала всех, 　　　　　но не себя. 　— Настало мое время, — улыбнулся Предвестник, нежный стан обхватывая руками. С той самой страстью, вопреки своему спасению — он лишь хранил до последнего наглость в своей улыбке. А она продолжала ворошить и без того непослушную рыжину. Даже в этих мелочах, как бронзовый волос и беспорядочные веснушки на плечах — скрывался тот самый хаос — Одиннадцатый Предвестник. Люмин иронично улыбается — конечно, она любит этого человека. В бою видеть Чайльда — одно, а щеками ловить пламенно-горячие поцелуи Аякса — совсем другое. Он в силу наглости своей плотнее обхватывает хрупкий стан — конечно, без грубости, разве он хочет расколоть его на части и остаться с пустыми руками? Предвестник в шею утыкается носом — вновь корично-медовый аромат лилий и нежности; вновь аромат, приправленный далекими созвездиями — такой привычный и родной, такой отрезвляюще-спасительный. 　— И это ты называешь спасением, Чайльд? Она по привычке прижалась к его груди — теплый, и сердце стучит не так бешено как в пылу сражений. Люмин помнила, как после каждого тренировочного сражения она залечивала его раны — небольшие, конечно, но... И, разумеется, своими пальцами переплетая бинт на увечьях — с особой нежностью и грацией; она уже не могла его доверить другим — эту катастрофу она способна усмирить только собственными руками. Ведь именно ей хотелось больше всех спасти его, если не от неминуемой участи от безрассудного азарта и желания испытать себя, то хотя бы от синяков и ран. Но Люмин обязательно решит и это — великой путешественнице ведь всё по силам, да? 　— Разве это не то, чего тебе не хватает, girlie? — спрашивает он столь очевидную вещь, с особой страстью увлекая путешественницу в омут. Она знала и знала лучше всех — однако себе о своей слабости не скажет никогда. Люмин лишь давится легкой усмешкой; ей явно сладостно сейчас добычей его быть — и о другом не думать совершенно. Ведь он ненасытно и бесконечно будет губы её кусать — до обморока, и отметины свои жадные оставлять — со страстью, с голодом. И страсть эта, разумеется, бурлила пузырьками. Запястья, до сладостной боли сжатые, губы, до обморока зацелованные — опьяняет, мысли разносит, словно легкую пыльцу — вот оно, спасение от последствий тех самых путешествий. И Люмин, само собой, знает, что в поцелуях рыжеволосого наглеца — страсти вагон и еще целых два, но помимо неё — в руках тех самых, что держат девичий стан вплотную к его телу — та самая любовь. 　　　　　　　　　　　Детская, чистейшая, как частички снега. 　　　　　　　　　　　И такие же красивые, узорчатые. 　— Семьи, уюта, капельки любви. Продолжать? — дополнил он, заметив слегка потерянный и задумчивый взгляд напротив — и ведь мыслями она всё в том же путешествии, он знал. 　— Ты прав, — оборвала Люмин. Ведь Предвестник уж наверняка знал в этом толк и, может быть, даже больше, чем она сама. Она лишь крепче обнимает Тарталью — теплый и согревающий, утешающий; он ведь не любил объятий иных — она слишком уж хорошо его узнала. Аякс был тем самым неугасимым огнем — нетленной звездой на небе; той самой, что хранит мечты. Если бы только в битвы не бросался с ошеломительным рвением, если бы только... Себя тщательней оберегал, хранил — для младших своих, для неё — любимой. Может быть, и она спасёт его, каким бы он упрямым ни был, а пока... Люмин лишь руками наслаждается, этими пальцами с особой лаской, держащие за плечи — крепко-крепко, без желания отпускать. 　— Пообещай, — тихо роняет девушка, зарываясь глубже тому в грудь — ей важно было ощутить себя защищённой — хотя бы на чуть-чуть; ей важно было как можно правильнее подобрать те самые спасительные слова. 　— М? — он взглядом осекается на пшеничную макушку и невольно улыбается — в бою она совсем другая, не такая невозмутимая и холодная, не такая грустная и... одинокая. Он любил её любую — сильную, слабую, задыхающуюся в слезах. И слабости её любил, конечно, тоже — ведь перед ней он сам был слаб. 　— Что ты не уйдешь. Как Итэр. Вообще и никогда. Она руками — изнеженными в этих ласках наглеца из Фатуи — за свое спасение цепляется вновь. С вожделением и страстью. 　　　　　　　С надеждой и упованием. 　　　　　　　И отпускать не хочет ни на миг. 　— И умирать не смей. Ни за что. Слышишь? Как иронично, что в хаосе столь катастрофическом нашла Люмин не свою погибель, а что-то большее, чем даже защиту — и головную боль, разумеется, тоже. И Аякс понимает, что слова порой до боли пусты и не нужны вовсе, когда руками — столь воинственными и властными — он может девушку увлечь к себе ближе. И теперь — чуть жестче, вожделенней и страстнее. Он так спасти её хотел; уберечь тот самый звонкий хрусталь в её смехе, чтобы не разбился он — ведь Аяксу нет вещей дороже, чем семья и Люмин. 　— Обещаю, свет мой, — шепчет он на ухо, донеслось чтобы наверняка, отчетливее в её голове осталось. Она ведь знает — Аякс обещать умеет. А в его голове лишь бездны звон, сражений омут и те самые поединки — не бесцельные, не ради самих поединков, силы; 　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　　а ради их совместного спасения. 　　　　Его собственными руками. 　　　　С особой страстью, с огоньком. 　　　　К битвам — против всего мира — за неё и за себя.