Ojou-chan, fight me!

Говорят, что любовь — война и не требует стратегии. Любовь не терпит резкости, не выносит волн ретивых. Она нежна, трепетом объята с ног до головы. И излишняя жестокость к ней — полнейший вздор. 　　　　　　　　　Ведь она сама до безжалости жестока. Тарталья лишь надрывисто смеялся ей, какой-то там любви, в лицо — не верил. Для него это чушь, и не более того. Любовь не иначе как испытание — бесконечный бой, совершенство. И Одиннадцатый Предвестник никогда не проиграет — не в силах ведь принять такого натиска судьбы. Но не в силах оказался, как назло, устоять перед нежными ладонями, что поступью леденящей над его лицом сжимали сталь. Он лишь вновь надрывисто смеялся — не так уверенно теперь, в глазах её янтарных ловя отражение свое до боли жалкое и изнеможенное. Говорят, что любовь — война, и Чайльд воевать вовсю готов — сдаваться не научен, даже если рыжая голова вот-вот отсечена гильотиной будет. Он продолжит бой — до последнего, до победной ноты. И встретит триумф свой через путь побед и поражений, только сполна, зачерпнув побольше самоуверенности и напоследок — немереного хвастовства. И каждую неделю — только она, согласно неизменному их расписанию. Любовь его, Предвестника, крепчает сильнее только — аксельбантом шею душит. Чайльд только ждет и ждет сражения — голову теряет. 　　　　　　　И победа или поражение — ведь главное она, о н а. 　　　　　　　　　Невозмутимая. Нежнейшая. Непобедимая. Но в янтарях её — только очей холод, в них больше не отражается солнечный зенит. Тарталья перестал созерцать жалкого себя — он ничего более не видит в них. Ведь все реже и реже она смотрит на него — может, и забыла уже черты лица того, с кем сражается с таким упорством и так часто? А может, ей просто все равно? Не интересно стало? И зачем она здесь тогда? За наградой, морой, дракой? У Чайльда ведь в избытке каждого подпункта. Одиннадцатый усмехается — вновь и вновь оттенок за оттенком на улыбке сменяя то штилем, то яростным штормом. И не отображается теперь, как ни крути калейдоскоп, в её яхонтах золотых — ни маска его, ни рыжина бронзовых волос, а улыбка наглая тем более, словно утонула, потерялась в водах. Ему интересно, до безумия, до клокочущей под ребром боли — кому её, Люмин, сердце принадлежит, кому? Силён? Слаб? Ничтожен? Одиннадцатому плевать — ему по силам всё. До последнего рывка, до израненных щёк. И верил он доподлинно, что его наглая улыбка не потерпит крах, не разобьется — в войне не проиграет он, Тарталья. Тем более с какой-то там любовью. Говорят, что любовь — война. И что ее взрывы ломают тело до скрежета костей и схлопывания в легких пузырьков. Чайльд лишь усмехается — существовал ли для него проигрыш без последующей победы? Но Люмин улыбалась всем и каждому (ах, ну что же за несправедливая жестокость!) — так легко и непринужденно — сталь её руки не холодила, не заставляла сердце трепетать в бою. Она была, на удивление, как самый нежный цветок, словно ветряная астра, что анемо ловит и цветет. Тарталья видел все. Но Тарталья не понимал абсолютно ничего. 　　Любовь — война? Победитель он или пораженный ею не единожды? В костях лишь неприятный скрип, а в сердце — зияющая дыра. Но не привык Одиннадцатый Фатуи улыбки прятать — лишь оттенки её менять — еле уловимые, понятные только ему. Касается рук ее вновь и вновь — рукоять меча выбивает. Люмин беззащитна, а он... Вдвойне? И Чайльд во взгляде её прячется, и ничто ему не указ, кроме бархатистого голоса и сиянья золотистых глаз. И они, словно гильотина — висят и висят, вот-вот готовые рыжей макушки лишить смельчака. Но он отчаянно ловит их, как Икар — словно солнце они — притягательная и сладкая гибель. И разбиться готов, но победу заберет непременно — ведь она принадлежит ему вся? И проиграно сражение, а не война. Тарталья мечет лишь улыбку на кончиках губ — с досадой, прикрытой ядовитым азартом. Смотрит на Люмин — безоружна и мила. О чем думает она? О путешествиях, наградах? 　　　　　　　　　　　Или, может быть, совсем о другом? Он наклоняется к ней — щеки касается рукой в перчатке тонкой. Люмин морщится, в глаза сапфировые не смотрит вовсе — ведь они для нее пустышки словно — матовые стекла. Пока он слаб и очарован, пока он прервал бой, странница вырывается из омута, становясь в момент для него карой роковой. И вновь верный меч в руках — и нежности в них ровно ноль — лови, Тарталья, лезвие острое у горла. 　— И этот бой я проиграл, да? — прищуривается, вновь улыбку давит — вся правда в ней, он как на ладони. 　— Нет, ты проиграл войну, — коротко отрезала она. Еще секунда, мгновение жалкое, и сталь железом вовсю поет во рту, алые брызги метая по Золотой Палате. Это, конечно не убьет его, но слова ведь ранят хуже ледяного оружия у глотки? Люмин не улыбается, Люмин строга и холодна — зачем ей чувства к какому-то Тарталье, к какому-то лживому Фатуи? Перед ней открыт целый Тейват — в нем полно людей получше, не веснушчатых безумцев. 　　　　　　　　　　　　　　Люмин е м у не улыбнется. 　　　　　　　　　　　Она ведь знала — это панацея для него. 　— Ты прекрасна, продолжай, — напоследок ослепляет путешественницы уверенный взгляд и, кажется, верный меч ненадолго дрогнул в маленькой руке. Тарталья не против проиграть, лишь бы не окончательно этот бой пропал без вести в его душе. Его и впрямь это не убьет — подумаешь, на шее раны и в животе дыра от ее верного меча. Что может быть лучше славного боя, наполняющего душу сражения? 　　　　　　Только любовь-война, что сердца пронзает насквозь. Он знал, он понимал. После себя оставляет лишь разразительный смех и безумие, что в любви купалось и с задором плескалось, словно кит в небосводах. И проигран не бой, а война. И в самом деле, с проигрышем Тарталья ничего поделать не мог. Смириться? Он попросту не умел. Продолжать, вперед прорываясь? Вновь и вновь почувствовать горький проигрыш. Однако любовь, увы, не отвоюешь, как шеврон за боевые заслуги не получишь, трофеем она сиять в руках не будет. Но блестела ли доподлинно она, Люмин, в его глазах? Ведь хотелось ему, как и ей наверняка — почувствовать сполна, как сердце треплет теплая весна, а не клинками и лязгами железа поет оды ей нежнейшие.