Ojou-chan, fight me!

В её взгляде — сталь по-прежнему читалась. 　　　　　　　　　　Эта непокорность, бесстрастие и острота. А тем временем её рука, казалось бы, с приторной нежностью и любовью — в том самом непоколебимом и плавном вальсе — сжимает ладонь принца Чайльда. Он смотрит, он знает наверняка; она — дикая кошка, не принцесса, что в сказках с особой лаской и желанием на шею кидаются своим принцам и души в тех не чают. Она — сама манерность и непокорность; она — неприступная крепость, бастион. Заслужить её — выиграть столетнюю войну, выиграть ожесточенное сражение за замки богатых и непобедимых королей. И кажется ему, что никогда... Не полюбит Принцесса свет его очей лазурных; они для нее — матовые и пустые, в них только бездна, ни капли огня и желания любить. В них только — желание обладать самым лучшим, дорогим. Желание хвастовства и подчинения; желания борьбы и рыцарских дуэлей — вряд ли она увидит в нем иные аспекты и ответвления той самой яркой и выразительной улыбки. Принц руку принцессы сильнее сжимает — и впрямь желает подчинить такую красоту, нежностью обуять и показать чуточку больше, чем битвы и сражения; чуточку больше, чем просто превосходство. Но ей это не нужно — на этом балу, увы, только честь её погибающего королевства и тот самый танец — вальс, что обещает удачное и взаимовыгодное замужество. 　　　　　　　　Люмин тошнит. Люмин претит подобная судьба. В глаза Чайльду не взглянет — и не прочесть ему в этих разбитых янтарях хоть капельку взаимности и теплоты. Его всегда хотелось оттолкнуть. И что с того, что не покорна она, как благородный лебедь? Так интереснее даже — захватывающе. И нет лучше игр, чем с непокорными и такими мягкими внутри сердцами. На лице принца скользит самодовольная ухмылка — очередной вызов? Он с улыбкой его примет. 　— Так и будешь держаться на расстоянии, свет мой? — с улыбкой проронил он, сжимая девичью ладонь и в танец вовлекая, словно в водоворот. 　— Буду, — коротко бросает она; знает, что ведь он не расторгнет брак и будет добиваться дальше, только вот... 　　　　Дрогнет ли сталь на её губах — такая неподвижная и грузная? 　— Не желаешь смириться, принцесса? Тебе ведь некуда деваться, — искренне удивляется тот — крайне наигранно и лживо. И он в момент у её лица слишком уж близко; пытается, как демон, в душу заглянуть. И выпотрошить, несомненно, каждый уголок подсознания. Как гадкий червь, докопаться до самого ядра, самой сути — ведь он знать хочет, чем она дышит. 　　　　　　　　　　И глотку перекрыть ей. Взять контроль. Улыбается при этом, как паук, бабочки крылья в своей ядовитой паутине обмотав. И не увидит она теперь свободы — только этот самодовольный, гнусный и высокопоставленный лик. Она лишь отворачивает взгляд, молчит. Ей нечего сказать, а перечить явным образом — себе дороже. Кто знает, как жесток богатый Принц, чьи глаза всполохами безумия горят в этих бесконечных схватках? 　　　　　　　　Она видела, она знала — он не герой её романа. 　　　　　　　　　　　　　　　Каким бы он ни был. 　　　　　　　　　　　　　　　Каким бы он ни стал. И эта любовь пусть кажется ему сладкой до того момента, как он сполна не вкусит — и не почувствует, как горька она, словно приправленная железными ржавыми опилками, что нёбо в клочья разорвут. Люмин будет острой и неприступной до конца — в объятия не кинется, поцелуя не подарит. 　　　　Пусть принц наслаждается этим чопорным безразличием. 　— Но ты ведь не знаешь обо мне ничего, Принцесса. 　— И не хочу. Но руку покорно протягивает в элегантной перчатке и чувствует его тепло — неугасимое, наглое и совсем чужое; Люмин лишь отворачивается. Она, несомненно, в глазах солнца будет хранить невидимую для него печаль, этот горький и терпкий взгляд. И она, конечно, никогда не полюбит против своей воли и будет бежать от него — конечно же, душой. Принцу остается только воевать за то самое дикое сердце — и уверен Чайльд, что даже это сердце будет покорено. Нужно надавить только чуть-чуть, показать свой пыл и напор и тогда... 　— Тебе придется полюбить меня, — и улыбка чёртиками на его самодовольном лице словно измывается над Люмин. И корчится раненое сердце в муках; стан девичий склоняется перед его величественностью — проиграла, верно. Но от этого покорнее не станет — ни за что. Уверенность его тешить своими объятиями когда не будет. И ведь когда-нибудь Принцесса убежит; когда-нибудь, возможно, её спасет другой Принц — добрый, сердобольный и сердцу милый — пока что в мечтах, увы. 　　　　　　Столь воздушных и неприземленных. 　　　　　　Столь несбыточных и нереальных. 　А пока в голосе её звенит разбитым фарфором тоскливая печаль; а пока... 　— Продолжим танец? — Чайльд галантно подает ладонь, взывая на этот бесконечный вальс. Он знает — выбор принцессы ограничен одним согласием. 　— Да, — Люмин кивает, отводя в несправедливости потонувшие глаза.