Ojou-chan, fight me!

Для Тартальи почти не существовало развлечений удовлетворяющих ненасытную душу того. Кроме схваток и борьбы, конечно же! В экстазе держать рукояти гидро-мечей, пронзать глотки слабаков и искать сильнейших врагов. Чужая кровь на белых снегах, как он привык, — самое красивое завершение схватки в его пользу. Всю свою жизнь — от детства, Бездны до становления Одиннадцатым Предвестником — тот проводил свободное время с оружием и боролся, боролся, боролся, пачкая свои руки в вязкой и красной жиже. Кажется, та становилась ему немножко да родной — до ужаса привычной и частью неотъемлемой в самых-самых напряженных битвах. А для Люмин — не существовало радостей. Только скитание и борьба — порой не за себя, а за возможность идти дальше и дальше. Вперед — к путешествию; вперед — сквозь любые преграды и невзгоды. И кровь на её оголенных плечах — словно слезы, которые она никак выразить не могла. Не могла — потому что Люмин обещала быть сильной, но кто бы знал, как та самая отважная и спасающая сердца всех Путешественница — просто-напросто до соленых слез в янтарных глазах устала. Люмин верила лишь в то, что её и брата связывает красная невидимая нить. И чем ближе к нему — тем сильнее в её душе расцветут радости, а печали с примесью крови у уголков изнеженных губ уйдут наконец-то прочь. Так гласили легенды Тейвата — у каждого есть родственная душа. И каждого связывают если не нити, то собственные глаза, уши или губы; даже сны и тени; даже яркие отметины на коже или растущие цветы на теле. Многое-многое, о чем Люмин слышала с других уст, и чему значения не придавал Тарталья. Словно это — сказки. Как в Снежной. Для детей. Но Чайльд — ведь не ребёнок. И с уверенностью думал он только так сам. А Люмин, напротив, отчаянно верила в эти легенды, что придавали сил идти дальше и дальше. Но дальше и дальше — только кровь на щеках сильнее и сильнее хлещет; только чужой ропот просьб и едва ли искренних желаний помочь… И битвы. Битв тоже много. Последним — Тарталья рад. Люмин — не очень. Но судьба, будто назло, сводила этих двоих в огромном золотом зале, засыпанный морой и медной духотой монет. Он, Фатуи Предвестник, интересовал её едва ли. Для неё эта встреча — подобно испытанию. Люмин прошла через обман и ложь, чужие планы. И знала Тарталью она — совсем немного, слегка. Но точно известно страннице было, драки — это его жизнь. 　　　　И вряд ли она или кто-то другой — будет также его смыслом. Девушка ловко отбивает каждое его движение, словно в танце. Ей проигрывать ему, Фатуи, — ни за что. Уверенней держит рукоять своего верного меча, уклоняется, отпрыгивает прочь. Удивлена, как проворен тот, как в капельках пота блестит бронзовая рыжина волос. А в глазах, словно в бескрайнем океане, штормит и штормит желание схваток, борьбы. Оно пожирало и её, будто бы в безумном водовороте яростных и непослушных волн. Такие, как Чайльд. Схваток с достойными — иных и не искал он, Одиннадцатый Предвестник — доволен всеми аспектами сражений с ней, с Люмин. И сказаниям Тейвата о родственных душах, напротив — едва ли значения придавал, не верил. Верил лишь только в то, что однажды судьба его свяжет с тем, кто по-настоящему силен; с тем, кто победит его, а не с тем, якобы, с кем свяжет язык отметок, губ или даже цветов. И в его лазурных очах — только желание бликов крови увидеть, желание наконец-то ранить её и поставить в поражении жалостливом на колени. И ранение за ранением — увы, на её счет. Предвестник ликующе глазами выискивает капли крови — по привычке, однако… Люмин лишь прикрывает плечо, хрипит. Девушка срывает с нежной кожи белый-белый бутон. Топчет ногами — внимания не обращает, он только мешался. Одиннадцатый смотрит на тот в удивлении. 　— Ты… Пропускает выпад мечом, падает и весьма удачно приземляется. Пальцами в чуть изорванных от схватки перчатках забирает на полу едва ли окровавленный бутон. 　— На тебе ни царапины, товарищ! Предвестник, не выпуская из рук цветка, рукой из гидро в путешественницу швыряет стрелу. Вновь и вновь ранит, пока та, словно подстреленный лебедь, от бессилия не падает на пол — Люмин едва ли держалась. Раны, нанесенные им — слишком кололись, раздирали кожу. Терпеть едва ли можно. Люмин не смотрит на них, а тот — с удовольствием. 　— Красиво, знаешь ли. Наглым тактом тяжелых сапог движется к ней, приседая и руками беря за подбородок — чистый, нежный. Созерцает гордый овал лица, которому, кажется, вполне мог проиграть. Осматривает раны и понимает… Это цветы растут. Никакой крови, никаких багровых узоров на её изнеженном фарфоровом теле — только легкие и алые подтеки у ростков. Чайльд вздымает брови в некоем удивлении. И лишь для подкрепления догадки — достает стрелу. Разрывает лямку платья, ранит слегка плечо и руки странницы держит и держит в ловком движении своих рук. И взаправду — на её теле цветут белые лилии. Такой красоты цветы — Тарталья едва ли видел. 　— Ты победил. Доволен? Люмин была готова плюнуть тому в лицо за наглость и обман, была готова растоптать его здесь и сейчас. Если бы тело предательски не сокращалось, а новая боль чуть выше плеча, нанесенная им, хоть на миг бы успокоилась и перестала так яро пульсировать. Путешественница морщится, выдыхает. В легкой безэмоциональности и усталости устремляет на него янтари — он почти не ранен, а значит… 　— Подожди, — прерывает он ход её мыслей, — как так? Люмин и сама не знала — до последнего отвергала те самые сказания, равно как и Чайльд едва ли верил в родственные души. Только в свою судьбу быть связанным битвами и борьбой. 　— Ты… Это потому что, оджо-чан, ты из другого мира? Люмин давится реальностью — едва ли. На ранах никогда не цветут ни лилии, ни астры. Чушь — не более. Только едва ли верилось с трудом. Странница встает, придерживая плечо и чуть выше. С сожалением и болью смотрит на Тарталью, который так ловко уворачивался от каждого её тычки. Впрочем — они друг друга стоили. И кто победитель, а кто побежденный — данная схватка едва ли решала. Путешественница, борясь с лилиями на коже, берёт меч и решительным касанием пронзает тому часть перчатки и запястья. Предвестник, разумеется, уловил её взгляд и ход мыслей — понял, к чему клонит она. И точно не к победе, точно не исподтишка тому брюхо разрезать и уйти скорее отсюда. 　— Смотри. Предвестник с улыбкой усмешливой протягивает ей раненую руку — на ней синим цветом распускались астры. Голубые-голубые, с редкой примесью ядовитой сирени, прямо как его глаза; прямо как его в порче гнев. 　— Вот значит как… Люмин поджимает губы, пускает слезу. Она была уверена, что невидимая красная нить и эти никчёмные сказки Тейвата вели её лишь к одному Итэру; вели её прочь и прочь отсюда, от этих людей, от этих вечных просьб и препятствий, но… Путешественница давится слезой — волю эмоциям дает и плачет. А Тарталья, кажется, напротив, чему-то да рад. Судьба ведь связывает тех, кому по пути? Тех, кто друг друга одолеть способны и свое плечо и спину в схватке подставить? Предвестник за плечи хватает столь маленький и в этот эмоциональный момент слабый девичий силуэт. И в мгновении ока срывает цвет красивый со своих рук — голубой-голубой с нотками едкой блестящей сирени. Закалывает за волосы, не тронув других цветов в её пшеничной макушке. Улыбается, коснувшись плеч и сжав их. Люмин могла лишь поёжиться — отголоски боли никуда не делись, а эта нежность от него… Была не той, которой она хотела. Однако… Прижимается, падает в плечо лбом, трется, плачет. Люмин не могла сдержать эмоций — от досады мнимого поражения до полной опустошенности потери. И как хорошо — мимолетом думалось ей, — что рядом это мужское плечо и тихое дыхание. Он не прерывает её — считает вполне нужным дать время. Ведь не слаб тот, кто плачет; слаб тот, кто духом низок. Тарталья все прекрасно понимал и с плеча аккуратно её на ранах цветы срывал — красивые, нежные. 　　　　　　　　　　Обязательно оставит на память. 　— Обычно девушкам дарят целые букеты. Теперь я могу так же! Его смех, кажется, пытался утешить ту нелепостью придуманной шутки. Люмин наспех утирает слезы, чуть отстраняется. В голубые глаза смотреть не пытается. Знает — те бесконечный омут. 　— Ну уж нет. 　— Боишься, что я на тебе живого места не оставлю? Его наглый оскал с улыбкой — ослеплял, раздражал. Но было в Чайльде что-то… На что хотелось смотреть и рассматривать. Как едва заметную россыпь, словно звезды, веснушек на щеках. Люмин могла заметить их только что. Тянет руку к его щеке, проходится ладонью — теплый. 　　　　　　　　　　　　　И что на неё нашло…? Ноготочком чуть аккуратно царапает кожу — проверяет. Привычная вязкая кровь подтеками струилась из-за небольшой россыпи цветов на царапине. Юноша улыбается, кажется, совсем не чувствуя боли. Лишь рука на руку кладёт, пока странница не отдернет руки. 　— Если тебе захочется цветов, оджо-чан… Я никогда не буду против сразиться. Чайльд аккуратно, будто бы котёнка, приподнимает странницу, на глазах у той укладывая сорванный цветок с её плеч в металлический на груди аксельбант. 　— И не важно, друг против друга или друг за друга. Я верю, товарищ, — кивает той, — что ты всегда прикроешь мне спину и не дашь оплошать. Предвестник шагает прочь — только он знает, что водоворот эмоций может затянуть на дно. Люмин нужно это пережить — сначала одной, а потом, возможно, полностью, не тая слов и слёз, поделиться своей бедой? Парень качает головой — теперь он, кажется, верил в сказания Тейвата о родственных душах. И поэтому мог уйти со спокойным сердцем, лишь кидая на неё прощальный с хитринкой взгляд. 　— Мы обязательно узнаем друг друга лучше… Люмин. И странница вновь наедине с голубой-голубой астрой в волосах и с собственными слезами; наедине с предательством и болью в плечах, с болью где-то под левым ребром. 　— Узнаем друг друга лучше, значит…? — напоследок легким флёром из уст роняет та.