Ojou-chan, fight me!

— Знаешь, оджо-чан… Тарталья с небольшой паузой и обязательно смакуя выводящее её моментами из себя обращение — вьет локоны волос. Люмин пахла свежей росой, рассветом. Пахла для него, подлеца и разбойника, спасением. 　— Сегодня особенный день. Люмин знала. Особенный день для того — повод для новой драки. Кажется, что эта рыжая голова думала только об одном, только… Впрочем, разве ли не одна-единственная путешественница знала Одиннадцатого лучше всех его коллег, к примеру? Однако Люмин выдыхает, сбивает руку того со своих волос. Берёт меч и… 　　　　　　　　　　　Крепко сжимает. 　　　　　　　　　　　Ему же только это нужно? Как глупо, однако, та скрывает едкую усмешку. Странница делает пару шагов вперед. И только свежий ветер склонов Ли Юэ ласкал ей волосы, разделяя те на более чёткие солнечные пряди. В глазах девушки проскочила мимолетная тоска. 　— Ха-ха, ладно-ладно, girlie, уговорила! Ему отчасти жаль, что он не всегда понимал её молчания. Только по жестам — глаза, плечи, руки… губы. Чайльд не упускал ни одной чертовой возможности с жадностью осмотреть Люмин ближе. Она была самой далекой звездой; самым горячим солнцем, что без жалости плавили крылья (Икара — зачеркнуто) Аякса. Люмин привыкла. Привыкла глотать воздух, утирать с уголков губ кровь. Просто привыкла к нему — такому горячему, азартному и боевому. Аякс был настоящим огнём, только вот… Странница смотрит на глаз бога. 　　　　　　　　　Иронично, что он гидро. 　　　　　　　　　Такое изменчивое; такое… 　　　　　　　　　　　　　　Резвое, противоречивое. Засмотревшись, Люмин лишь слышит оглушающий звон стали. Тарталья сапогом выбил меч — весьма победоносно, ловко. Словно зная все-все её слабости; словно… Она сдалась сама. Заранее. Девушка закусила губу, неловко отвернувшись, чтобы схватить обратно меч и продолжить бой — её так просто не победить, не подчинить. 　— Эй, я даже без оружия. Притормози! Одиннадцатый поднимает руки — мол, смотри, Люмин, я безоружен! Полностью! Юноша глупо улыбался. И ветер склонов Ли Юэ и его волосы трепал — из стороны в сторону. Да куда уж больше хаоса на всем нем! 　— Будь серьезнее, Тарталья. Однако серьезность для того — всего лишь нелепое и противоречащее тому слово. Аякс вновь смеется, задыхаясь собственным звоном. 　— Как скажешь, girlie! Движения, словно в ритме танго, — резкие, прерывистые и едва уловимые глазами движениями. Предвестник носком всё дальше и дальше пихает меч, пока тот со звоном не летит со склона. Люмин сглатывает, а он — ловит азарт, кураж. Победа ему, вечно проигравшему, над ней — не доставалась так легко. И тем более — без единого оружия в руках. Ни стрелы, ни элементальные клинки, ни гидро-глефы… 　　　　　　　　　　только руки. 　　　　　　　　　　　Крепкие, ловкие. Длинные пальцы уже ласкали запястья Люмин. Она приняла это за насмешку. Отвернула пунцовые щечки, надулась. 　— Нечестно. В ней явно говорил обиженный ребенок. Не та путешественница, не та… Которую он увидел когда-то в Золотой Палате — каменную и несокрушимую леди. Чайльд усмехается. Ведь с самого начала он хотел завести разговор совсем-совсем другом. О традициях, что были в Инадзуме, в Ли Юэ и даже в его любимой Снежной. И это — любовь. Светлый праздник, чуждый для Предвестника — если он и мог любить, то… любимым ему вряд ли суждено быть. А тем временем в воздухе приятно тянуло легкими ароматами шоколада разных сортов. И тянуло чем-то также особенным. Будто по всем городам рассыпали розы и этот тонкий аромат — символ чувств — так приятно забивал нос. 　— Сегодня день всех влюбленных. Ты знала? 　— И что? 　— Один поцелуй, оджо-чан. Ведь я победил. Тарталья не гнушается и тем, чтобы подлезть своими пальцами под её полуперчатки. С улыбкой, разумеется, ведь даже по-иному парень не умел смущаться. Девушка лишь отворачивает лицо, слегка сопит, фырчит. Но тем не менее… 　　　　　　　　Не дает отпора. 　　　　　　　　Просто молчит. 　— Я тебя понял… — пауза, — Люмин. Она проиграла — это точно. И Аякс мог взять верх. Поэтому соприкоснувшись торопливо носами, тот не гнушается вкусить сладкий аромат губ — Люмин едва ли против. И кажется… В воздухе витало не только свежее утро, но и та самая роза с примесью белого шоколада. Такого воздушного и легкого. Такого противоречивого и нежного для грубого Предвестника, который даже с силой вырывал… 　　　　　　　Тот пропитавшийся в бою, 　　　　　　　　　　самый-самый сладкий поцелуй.