Ojou-chan, fight me!

Он запомнил её холодной. Ледяной Королевой, что сокрыта в этих темных и эфемерных пучинах; Королевой, что одним своим взглядом ну совсем отчаянного малыша покорила. 　— Следи за ним. Да как следует, — бросает Люмин Скирк и уходит прочь, словно белый-белый смог. 　　　И как только такое солнечное имя вязалось с этим гиблым местом? Для маленького Аякса — всё еще загадка похлеще той, как он и она, закрытая от всех Люмин, — под покровом ночи друг другу трепетно греют руки у подножья старого Мондштадта. В душу друг друга день ото дня заглядывая глубже самой бездны — словно в омут, который уже вряд ли выкинет каждого из них на берег. 　— Эй, — нагло окликает ту Предвестник, — снова не в настроении, принцесса? Видит, как солнечные блики в глазах, словно от морозов сошедшие с ума, прячутся и прячутся, забиваются по углам; видит, как та поджимает то ли по-девичьи неловко, то ли по-королевски недовольно чуть пухлые губы. От Аякса не скрывалась ни одна эмоция с её лица — Принцессу он если и не знал на все сто, то понимал — на уровне того самого шестого чувства. По крайней мере — именно так Аякс разбирался в людях. 　— Просто холодно, — отвечает та, шлейф экзотического платья увлекая прочь, — ты же ведь знаешь… Что это за место? — сжимает кулаки, забираясь чуть повыше — величественней чтобы казаться. Место мрачное, убитое — он знал. В нем когда-то отбирали свободу. Он слышал это с её уст не раз. И вот среди руин — они одни. Оба едва ли кому-то нужны. Если только внезапно где-то за разрушенными стенами пробудившимся древним механизмам. Но это, отнюдь, не самое важное, что мог подметить Одиннадцатый. Он улыбается, глядя ей напрямую четко в глаза; Аяксу она казалась сейчас не той Ледяной Королевой, что была тогда, в недрах Бездны, а маленькой-маленькой девчонкой-бунтаркой, всем сердцем желающей перевернуть этот мир с ног на голову. 　　　　　　　Всем сердцем желающей… вернуть своё счастье. 　　　　　　　　Впрочем… Тарталья такой же ведь, не так ли? 　— Что за вопросы? — тот вскидывает плечами, нагло лоснясь, не по-королевски вовсе, а словно прохиндей, дворовый кот. 　—… место наших встреч, конечно же! Ты же так не хочешь, чтобы тебя увидели. Или, может, нас? Явно провоцирует, цокая своими бесцеремонным языком прямо над ухом. Он порой раздражал. Сильнее самого назойливого комара. 　— Ребёнком ты был куда покладистее, — резко оборачивается та, холодным янтарем скользя от обитых о морды хиличурлов сапог до рыжей, вечно растрепанной макушки. 　— Аякс… — смакует та на губах его имя. Единственное существующее для неё из всех его «имен», — Двалин, Ядро первого культиватора, Декарабиан… Это тебе ни о чем не говорит? 　— Абсолютно ни о чем. Аякс лишь пожал плечами — какое тому дело до очередного экскурса в историю Мондштадта и прочих прелестей Тейвата? Того лишь интересовала хорошенькая трепка здешним монстрам и Селестийские Боги — вернее, их разбитые вдребезги нимбы. Знает ведь, знает Аякс, что и их покорит он и по кусочкам, по кирпичикам дворцы небесные разберёт — чтобы она, Люмин, наконец-то смогла улыбнуться, чувствуя, что нечто разгоряченное и уверенное — покоряет её. 　— Вот как, — вздыхает, — тогда… 　— Прекращай, Принцесса. С провокацией в голубых глазах тянет за белоснежный шарф — так глупо и так… Возмутительно! Но Люмин виду не передает — выдыхает, слегка лишь улыбаясь украдкой. Его навязчивое внимание, его сумбурное умение поднять настроение и… Люмин улыбается. Едва ли заметно, но факт. 　　　　　　　　　　Перед ней снова он, Аякс, ребенок. Тот ребёнок, что до сих пор чтит образ воинственной Ледяной Королевы, в которую так лестно и крепко влюблён; с самого детства влюблён, очарован — навеян самой холодной зимой. Слишком уж прочно в голове его этот образ засел — и, видимо, с тех самых времен… 　— Обязательно, — кивает Скирк, проводя, собственно, как и рыжеволосый напуганный малыш, Принцессу Бездны прочь. Шлейф её белого платья казался тому россыпью снега, а взгляд… А взгляд словно топил в себе глубоко засевшую печаль — о чем же так трепетно думает она? О чем грустит? 　Что в конце, концов, печалит в ней ту самую пышную величественность? Кажется, что Аякс до сих пор не совсем понимал тональность и градации этой печали — огорчена, злится или просто тоскует она, Люмин? 　　　Или, может быть, это просто привычка, подаренная временем? 　— Улыбайся чаще, тебе идет. Люмин, впрочем, есть что сказать, однако… Она молчит. Несколько даже покорно. Слова, она знала, могут сказать многое, а вот показать, увы, совсем уж ничего. 　　　　И поэтому голову склоняет на его плечо — до ужаса теплое.