Ojou-chan, fight me!

Время сжирало всё. Некогда любимая рутина, семейный ужин и походы к морю — были каждый раз, как в первый. Словно поток свежего воздуха; словно прожженная синева небес... такие свежие, незабываемые воспоминания — яркие-яркие, как вспышки разгоряченного донельзя костра. Хотелось больше и больше — с жадностью глотать каждое мгновение; с ним, с Аяксом, задохнуться рука об руку этом ворохе взаимных чувств. 　　　　　　И Люмин, выдыхая, 　　　　　　лишь подливает в бокал вермут. 　　　　　　Успокаивает. Неимоверно. Смирение, кажется, приходит быстрее и быстрее, пока разум опьянен в сладкой истоме вечера. Реальность оказалась куда сложнее — словно никому не по зубам. Вспышки утихли, от них остались черные-черные угольки. Она отпивает вермут — разительно дурманящий и сладкий. Именно в эти моменты — ей, Люмин, меньше хотелось думать о том, что её заботит. А именно — его, Аякса, безразличие. Он слово потух — перегорел. Задерживался на работе, оттягивал поцелуи прочь, не приносил цветы, не тратился попусту на многочисленные сладости и украшения... Медленно вытягивал без улыбки слова — порой лгал, говорил, что всё еще сильно-сильно любил. В улыбке того наглеца — едва ли виднелся запал. Верно… Аякс — разлюбил. 　　　　　　　　　И это было отчаянием в её медовых глазах. 　— Ты... Снова задержишься на работе? 　　　　　　　　　　«И зачем я опять спрашиваю…?» 　— Извини, дорогая, план горит. 　　　　　　　　　«План горит — а ты нет. Ненавижу...» 　— Ясно. 　　　　　　　　«Боже, ну приди хоть разочек раньше, Аякс…» 　— Не скучай, ладно? 　　　　　　　　　　　　«Еще как буду. Чтоб тебя…» Кладет молча трубку, выдыхает. Смотрит на маленький столик — сладкий-сладкий вермут уже ждет, когда как следует ударит по её мозгам. Люмин плюхается, словно тяжелая гиря, на диван. Думает — время, действительно, сжирало. Окунало в рутину, бросало чувства прочь или, может... Это своеобразная проверка их огонька любви на прочность? Как известно, ветер раздувает огнище из большого пламени, а вот маленький и слабый огонек... 　　　　　　Тухнет. Умирает в муках. 　　　　　　И остается — не догоревший пепел. 　　　　　　Отчаяние. Люмин сглатывает — горло пересохло до скребущегося омерзения. Думала она раньше, что скорее — она первая разлюбит, не привяжется так сильно. Вечно собранная, аккуратная — стальная леди, снежная королева. 　　　　　　　　　Такие непокорны, таким покоряются. И извечно казалось, что в её солнечных глазах, как иронично, — сталь пируэты вырисовывала как нельзя кстати. В противопоставлении к нему — вечной повесе и столь нахальному подлецу. Она определенно знала, что такое держать хватку и быть сильной. 　　　　　　Но не сейчас. 　　　　　　По телу — отчаяние, приправленное временем. 　　　　　　И сладкий-сладкий вермут — прямо по горлу. 　　　　　　Обжигает. С треском ставит бокал — еще немного силы, и она бы разбила его. Укололась стеклом — но лить слезы бы не стала. Аякса рядом нет — видите ли, задерживается на работе. Снова. Значит она будет терпеть — как всегда сильная, как всегда независимая и гордая. А он снова будет ночью, снова ляжет с краю и встанет раньше неё. Люмин даже, кажется, забыла, сколько веснушек на его щеках и были ли они вообще — или только… на спине, плечах? Любовь в отчаянии — шаг за шагом — уходила прочь. Оставляла на сердце кровавые пятна, дыры. И та, словно заевшая со скрипом пластинка — в их жизни уже не было вспышек, не было того первоначального фейерверка чувств. Люмин понимала — его, Аякса, тянула рутина, монотонность жизни. Одно и то же её выражение лица. Одна и та же Люмин. Он просто убегал, а она... 　　　　　Топила в вермуте своё сердце. 　　　　　И не могла, совершенно никак, 　　　　　　　　　　　　　　　　　　не думать о нём. Она была готова простить боевую пылкость характера, моментами грубые касания и эту яркую-яркую страсть отметинами на её шее; она была готова простить часы его утомительной работы, если бы он встречал её, словно на перроне после долгой-долгой разлуки. Но Аякс бежал прочь — рутина и скука съедали его. И Люмин даже не знала — хочет ли он бросить всё и что она вообще могла сделать. А спросить — ей не хватало духа. 　　　　Вернее — ей не хотелось слышать того, о чем она и так знала. Лишнее подтверждение с его уст — сожалеющее, не желающее её обижать даже сейчас. Аякс, вероятнее, ушел бы от ответа — да и он наверняка также едва ли знал, что с этим делать. А Люмин... Всё понимает. Сразу и тоже не знает, как спастись — даже крепость этого чёртового вермута не могла сберечь от колких, как нож, мыслей. Тело медленно падало словно в бездну, мягчело. Глаза предательски закрывались — Люмин чувствовала отголоски очередных кошмаров. Как бы она ни отрицала — она чертовски переживала, тлела, сгорала. Люмин вновь и вновь до приторности и сладкой тошноты чувствовала на кончике языка — с характерной горчинкой вермут. И только тогда понимала — снова в отчаянии, снова пьяна, снова... Не дождется его с работы. Уснет здесь, на диване, вжимаясь отчаянно в подушку. А с утра — по-новой заиграет пластинка. Печальный джаз, грустная классика и разрушительный рок. 　　　　　　　　　　Как двусмысленно. Мысли с утра — такие же шаткие, гулкие, пьяные. Люмин поправляет мятую блузку. Видит его спину, тянет руку, но… Аякс не задержится, оставит её вновь одну. Люмин слышит лишь двери хлопок — и отчаянно утирает отголоски слёз. Смотрит на недопитый вермут — нужно еще пару бутылок. Может, это и закончится и про горько-сладкий алкоголь Люмин скоро забудет вовсе, или, может… нужно запастись им как следует вдоволь? 　　　　　Может, с последней каплей и уйдут последние тревоги? 　　　　　　　　　　　　　Как отчаянно, однако, но… 　　　　　　　　　　　　　　　　Время, увы, уже погубило многое.