Ojou-chan, fight me!

Люмин отчетливо помнит седой волос на его голове; Люмин помнит, как с каждым разом все больше и больше их на редеющей рыжей макушке. Помнит, как годы берут своё, а она… По-прежнему молода, красива — одним словом идеальна, нерушима. Смотрит в голубые глаза, руками касается его щек — морщины, морщины, морщины… Но он улыбается ей в лицо, склоняя голову набок. И так привычно по-родному в этой лисьей улыбке Аякс прищуривает взгляд. От него всегда веяло боевым теплом, жаром. 　— Знаешь… Я ни о чем не жалею. Голос — слегка сорванный, словно вот-вот сядет батарейка. И он замолчит, перестанет слышать, чувствовать, осязать. Навсегда. Время нещадно, Люмин знала. И знала то, что скоро надо будет прощаться. Отодвигает в стороны волосы на его, Аякса, голове и целует в лоб, пока по её нетронутому времени телу бежит мелкая-мелкая, назойливая дрожь. В лоб целует три раза — смыкает до неприятных вспышек глаза. 　　　　　　　　　　　　В Снежной ведь так принято, да? 　　От большой-большой любви или… тех кого уже не спасти. Покойников. 　— А я жалею, Аякс. Люмин помнит, как острые скулы и улыбку пожирала старость; Люмин помнит, как прощалась с ним в последний раз — холодны руки, пальцы больше не цепляются за её морозно-фарфоровые ладони, не греют. Помнит как он из раза в раз играл со смертью наперегонки — с улыбкой, без доли сожалений и отчаяния. Он никогда не выглядел жалко. Даже когда проигрывал — с треском и с ужасающим провалом. 　　　　　　А вот она, Люмин, ломается. 　　　　　　Словно самый тонкий хрусталь. Но странница обязательно запомнит и седой волос, и мельтешную рыжину его взъерошенных волос. Люмин обязательно теплые касания подле своих маленьких плеч хранить будет и будет — и еще не раз вспомнит. 　　　　　　　Помянет горькой слезой, сорванным голосом; 　　　　　　　и не забудет. Никогда. Крепче его аксельбант — такой же старый и изжитый — сильнее затягивает на своей шее. До одури такой печальной и терпкой пусть изъедает глаза и ноздри его уходящий в воздух запах. И проклятие ли это — бессмертие, о котором так трепетно и с жадностью мечтают обычные люди? Или благодать, позволяющая увидеть последние минуты существования миров и возрождения новых? 　　　　　　　　　　　　　Однако вечность вечности рознь. С губ Люмин льется ядовитая улыбка, опущенными краешками губ выражая то ли ненависть, то ли печаль. Или вовсе обиду, несправедливость? Руками чуть ли не до дыр протирает красный, его, Аякса, любимый аксельбант со старой формы Фатуи. Прячет слезы, прячет боль — от себя ли? 　　　　　　　　　　　　　　Или перед его… могилой? Сердце не верит. Отворачивается дева, уверенно шагая прочь — думает, что однажды дождется; что однажды бунтом вернется он, Аякс, словно океан. Перед ней, Люмин, словно картинки смешались, словно небо опрокинулось на незащищенную макушку так нелепо и безжалостно — ничком. И вновь приевшееся намертво слетает с иссохших губ: 　— Я жалею… 　　　　　　　　　«О том, чего не было» 　　　　　　　　　«И о том, чего не будет» Жалость ведь тот самый синоним беспомощности и несбыточных надежд? Жалость ведь прежде всего обременяющая вина? 　— Я ужасно жалею, что всё именно так... Ведь Люмин помнит каждую задоринку на кончике губ, каждую хитринку в глубине глаз. И седой волос, первые морщины… последний вздох. 　　　　　　　　　　　　И те поцелуи — прямо в лоб. 　— Я скучаю, Аякс. Жалеть не о чем — Люмин понимала. Жалеть если только о том… Что времени чертовски не хватило. 　　　　　　　　И печали испить до дна — его тоже не хватит. И только вечный знает, как тяжела эта самая вечность — как чертовски мало времени с близкими; как чертовски сложно насытиться мгновениями первой любви, жизнью. И только вечный той самой своей вечностью — во всех её проявлениях и смыслах — сыт будет по самое горло. 　　　　　И она не забудет. Ни за что. Никогда. 　　　　　До конца своих дней, если они настанут… 　　　　　Люмин всё также будет его помнить.