Ojou-chan, fight me!

　 　— Ты проиграла, принцесса, — Тарталья со смешком и напыщенной гордостью хлопает в ладоши перед девушкой, что прямо перед ним стирает пятно крови с губ. 　— И не смей сопротивляться. Юноша стремительно воткнул водную глефу прямо перед её плечом, укрепляя свою победу вот таким вот образом. Чайльд ниже — прямо вплотную с её слегка побитой физиономией; шепчет на ухо, пока та уж слишком покорно выдерживает тишину. 　— Ведь ты дала обещание, помнишь? Люмин фыркает, сопротивляется — как она, одержавшая столько побед над Одиннадцатым, может так легко проиграть тому? Гордость её задета; она лишь встает, отряхивая платье, и скрещивает руки плотно на груди. 　　　　Но слово есть слово — увы. 　— Только не смотри так, — она отвернулась, словно не желая верить, что… Путешественница выдыхает — нет, нет, она готова сдержать слово — и это не обсуждается. И даже этот лазурный моря взгляд не обожжет её, не заденет и не сразит вновь. 　— Тогда согласно расписанию, принцесса! И словно по щелчку — копье из гидро распалось на капли, окропляя пол Золотой Палаты. А юноша, от удовольствия насвистывая себе под нос, вышел вон из места постоянных встреч Одиннадцатого из Фатуи и благородной странницы. 　　　　　　　　　　　　*** Люмин вновь здесь — старается быть тише, не привлекать внимания. Только Екатерина — извечный стражник Банка Северного Королевства — провожает девушку взглядом. Странница здесь самый излюбленный гость — без неё, увы, никак. Она слово по расписанию — и почти без опозданий, без пропусков и задержек. Лишь её тень мелькает средь этих тяжелых стен. Люмин гордо, но тихо, не привлекая лишнего внимания, вышагивает к знакомой ей двери, сминает края платья то ли от неловкости, то ли от нелепости той ситуации, в которой она вот-вот окажется. 　　　　И всё из-за него. Чёртов извращенец. 　— Я уж думал, что ты не придешь. Этот нахал как обычно улыбается вовсю. Люмин могла лишь громко хлопнуть дверью, выражая нотку недовольства, но… Тем не менее, в ней играет тот самый, по её мнению, нездоровый интерес. 　　　　Почему? 　　　　О, увы, ей бы самой понять, но… 　　　　Уже поздно. 　　　　Она попала в лапы к зверю. 　— Иди сюда, — вполголоса роняет тот, нарушая повисшую тишину. И вот путешественница — некогда запретный плод — в его руках. И на удивление почти не сопротивляется. Ключевое — почти. Люмин сглатывает, не зная, чего и ожидать. Однако Предвестник так мягок, а эти руки… Совсем не похожи на те, что так крепко держат лук и с мечами глефу. 　— Ча… Аякс, — девушка сделала паузу, — дай мне немного времени. Пожалуйста. Он кивнул, увлекая за собой хрупкое и чуть дрожащее от предвкушения тело. Как хорошо, что за его спиной — мягкий, кожаный диван. Теперь Тарталья может полностью заключить Люмин в свои объятия. И самое приятное — сопротивления он не получит. Почти. Немного если — для азарта и игры. Впрочем, как и было оговорено — вплоть до самой щепетильной мелочи. 　— Принцесса, — он обжигает ей ушко, пальцами подлезая под подол легкого и расшитого платья, — то, что ты здесь, говорит о многом. Неужели ты и сама х о ч е ш ь сдержать свое слово? И не потому, что это долг. Она молчала — гордо, непоколебимо, однако легкий стон от его руки на чувствительной коже той выдавал путешественницу сполна. Чайльд улыбается — он знал её, казалось бы, достаточно; но и при этом продолжал, словно неизведанное, каждую частичку её изучать. И теперь можно стянуть с неё эти ленты, параллельно усыпая и до того искусанную шею, которую слегка прикрывали сладко-медовые пряди волос. Как хорошо — думает Люмин, что на нём всего лишь бордовая рубашка. Готовился, наглец. И она ничуть не хуже его знала. Каждые повадки, каждый оттенок то в бой рвущейся, то искренне-спокойной улыбки. Путешественница не отступает — тщательно и тянуще расстегивает каждую пуговицу, коих мало — ведь Одиннадцатый до боли вальяжен и нахален. Особенно в области специально небрежно расстегнутых верхних пуговиц. И затем руками — такими нежными и долгожданным — из раза в раз исследует его торс. Прижимается, чувствует тепло, что-то незаменимо родное, а еще стук сердца — разящий, боевой. 　　　　Впрочем, как и он сам. 　　　　Что и не удивительно. А меж тем Тарталья незаметно для Люмин — стянул верх платья и эти ленты успешно удалил. Теперь в его зоне доступа — аккуратные девичьи плечи, и на них тоже виднеются следы застоявшихся укусов — ведь расписания нарушать нельзя. Как и нельзя лишний раз не показать хищным взглядом — чья она, Люмин. 　— Кх, — сопит та, чувствуя болезненный укус в израненную и в столь интимные моменты обостренную чувствительность кожи, — чуть… нежнее. И сама ноготочками водит по спине, по рубашке — мешается она ей, и поэтому девушка за плечи и рукава вниз тянет ту — не поддается, как назло. Люмин носом утыкается, фырчит и дергает — нет, нечестно так, Тарталья. И сила её — обернулась той самой трепетной и девичьей слабостью в его, конечно же, Аякса — сильных руках. Бордовая рубашка плавно летит к атласным лентам платья вниз, и улыбка — такая наглая и предвкушающая — вот-вот расползется, словно отрава, по его лицу. 　— Расслабься, принцесса. И в руках Тартальи — красная длинная веревка. Люмин могла сглотнуть — извращение, определенно, но… Маленькое тело чуть сжимается, дрожит — в тот самом трепетном предвкушении до крови укушенных губ. Странница неловко зажимает руки, опускает плечи и янтарные глаза — с румянцем на щеках; кровью налитых губах. 　— Угу, — кивает та, вытягивая вперед ручки. 　— О, нет-нет, — мотает головой Чайльд, — сзади. 　　　　Её щеки вспыхнули алым. 　　　　Сзади? Та уж воспротивиться хотела, как… 　— Вот же… Аякс! — невольно вскрикнула да, словно пойманная пташка. Во всю её изнеженную кожу натирали красные веревки. А лис, выцапавший свою добычу, лишь ликовал, над ушком той облизывая сухие губы и затягивая веревки чуть туже. Для ощущений; для передачи Люмин своего настроения — о, теперь она подвластна только ему. В эти сокровенные моменты встреч, когда их бой перетекал в нечто иное. Нечто иное, игривое и до дурмана влюбленно-похотливое. 　— Ты обещала, помнишь? А обещания, хе-хе, превыше всего, — кусает ушко, шепчет в полтона, продолжая грязную игру, — как и для меня, так и для т е б я, Люмин. 　　　　Люмин молчала. 　　　　Знала, что сопротивляться… 　　　　попросту нет сил; 　　　　как и желания. И молчком кивок — стал отправной точкой для Аякса. Поцелуи на белоснежной коже; бордовые отметки на ключицах, шее; следы вожделения и страсти по её дрожащему, маленькому телу. О, эта власть, которой так долго жаждал он над ней: всеми сражениями, всеми проигрышами, чтобы та так сладко оказалась в его руках. Так сладко связанная красными веревками; так сладко полушепотом просящая его еще и еще… эта была та грань путешественницы, которая останется кромешной тайной для всех и каждого, однако… 　　　　… не для него. 　— Ты ведь не остановишься на достигнутом? 　— Так точно, принцесса. Кажется, этот вечер для них обещает быть интереснее, чем красная веревка вдоль запястий путешественницы?