Ojou-chan, fight me!

　　Первая битва — привкус бушующей страсти, азарта. 　　Первая битва — и не первое разочарование в Фатуи. Золотая Палата блестит, сверкает; будто вот-вот чеканные монеты ошеломительно зазвенят под неаккуратным шагом. Люмин очарована блеском, роскошью, не виданными ранее. И этим запахом свежей, примесной меди в застоявшемся воздухе пространства. И беды, казалось, ничего не предвещало. Блеск монет успокаивал, манил не только Паймон. Казалось, что вот-вот — откроется для путешественницы та самая тайна гибели Гео Архонта, однако… Однако, словно гром, нагрянул целый апокалипсис — Тарталья, Чайльд, Одиннадцатый из Фатуи — имен у этой бури много; но суть одна. Катастрофа — с еле видными веснушками у щек, с рыжиной беспорядочной, как острые волны океана. 　— Покажи-ка, на что ты способна, оджо-чан! Ну же, я ждал этого момента с самой нашей первой встречи. Этот боевой наглостью наполненный голос... Такой отталкивающий, такой наигранный, фальшивый; такой бессовестный и невыносимый. Люмин хочет закрыть уши — не верит будто бы она в обман того, кто до этого — хоть так же и фальшиво, как сейчас усмехался — протягивал руку помощи. 　— Ты обманул меня. И всё ради одного, Чайльд? 　　　А сейчас всё перед её глазами... лишь фарс. 　　　Он с самого начала хотел только одного... 　　　... жадной драки, её крови и острого меча. Однако он, Тарталья, кажется вполне по-своему серьезен — кривит улыбку, ехидничает, явно наслаждается ситуацией — лжец. 　— Пожалуй, путешественница, это рано или поздно случилось. И не важно как, не так ли? Давай развлечемся боем перед кульминацией всего, что происходит в Ли Юэ. 　　　Он первого хода её ждёт; 　　　ждёт, когда та праведный над ним меч поднимет и... 　　　будет бой! А вот ей, Люмин, куда предпочтительнее и звучнее, казалось — звон монет, говор Паймон, чем возгласы борьбы — лязг мечей, соударение воды о лезвие клинка, словно натянутая в живую мишень струна. 　　　Но деваться некуда. 　　　Её застали врасплох. Люмин смахивает со лба лишний волос — Предвестник не дает даже выдохнуть в бою — слишком проворен и настойчив; слишком ненасытен боем. Словно забывает он себя; словно эта напускная доброта — заблуждение, туман. Ведь, как и ожидалось, Тарталья Чайльд — он, Предвестник, и впрямь теряет голову от ядовитого звона в ушах. Словно он — не он; словно он — где-то не знает над собой контроля, отдаваясь весь — и без остатка! — этому бою с головой. 　　　Борьба, борьба, борьба… 　　　Он — страстно помешан на этом. И только этим сможет прокормить свою гордыню, ненасытное мастерство; свой неутолимый голод сражений и борьбы. На губах странницы — горечь обмана, обида засела плотной патокой, будто бы сладко-горькая чешуя. Она с сожалением выплевывает изо рта лишний, застоявшийся воздух. Девушка не намерена проиграть так легко — уж тем более столь отвратительным персонам в своей же истории путешествий — где она, Люмин, тот самый главный герой, что отыщет конечную цель своих странствий. 　　　Ведь Люмин знает, что силы ей не занимать. 　　　Любое сражение — сражение за свой собственный путь. 　　　Сражение за саму себя. 　«И поэтому... проиграешь ты, Тарталья.» Меч в её руках поет — Предвестника ранит и ранит — то в бок, то выше запястья, то мимо лазурных глаз пронесется, рассекая воздух и попавшие под лезвие рыжие пряди. Странница ощущала себя словно в танце — прерывистый, страстный и такой горячий, особенно когда рукоять его клинков коснется её нежнейшей кожи — томит, обжигает. 　　Только вот Люмин серьезна, а он... 　　смехом самодовольным давится. 　　Для него это — всего лишь игра. Водяное копье скользит в его руках — Тарталья боем наслаждается, берет от него всевозможное всё — не гнушается, жадничает только этой сладкой битвой. Рыжей катастрофе нужно больше и больше острых ощущений на лезвии клинков, словно столкновение двух искр — двух желаний не проиграть, а победить. И он, Одиннадцатый Предвестник, рано или поздно захлебнется в них — такова его судьба; завет Богов над головами всего Тейвата. Но стоило только Люмин в пылу боя нанести ему фатальные удары, достоинство Тартальи равняя с проигрышем — и путешественница оказалась сильнее. И подаренный ему его изломанной судьбой и воинской честью — глаз порчи — становится главным козырем в этой схватке. 　　　Ах, и чего ради победы не сделает тот? 　　　Люмин прекрасно видела — терял он себя. 　— Хватит игр. Пора приступать к настоящей схватке, — в его голосе недовольная жестокость звенит свинцом, разливаясь пурпурной бурей, словно отрава. Она крепче сжимает меч — анемо в её руках и гео — верные спутники и дар Архонтов. Она знает — проиграть здесь нельзя, тем более... Какому-то Фатуи, и тем более — Одиннадцатому — лжецу. 　　　Люмин обязательно ему припомнит после. 　　　Люмин обязательно победу вырвет — и нос утрёт. И когда победа теплится в её израненных руках; когда, тяжело вдыхая спертый воздух Золотой Палаты, она перед ним стоит, словно палач с мечом... Чайльд сдается. В глазах уже не плещется эта безумная одержимость боем; только принятие и смирение. 　　　Он проиграл. И проиграл честно. 　— Эй, — вполголоса шепчет он, — я обязан взять реванш, слышишь? Обязательно, оджо-чан, а пока… хе-хе, я проиграл, признаю. Его дыхание тяжело — сковала непосильная ноша все тело — глаз порчи, бездна, собственное бездумье в пылу схватки за победу — за воинское, столь непоколебимое совершенство. И после на лице Одиннадцатого нотками вожделенного ожидания заиграла та самая острая улыбка. Люмин ему отстранено кивнула — когда-нибудь…! 　　　Когда-нибудь, конечно, да; 　　　Они сравняют в бою клинки вновь. 　　　 　　　Только вот, на самом деле… 　　　едва ли той хотелось. 　— Не в ближайшее столетие, Чайльд. 　— Тогда мне придется, оджо-чан, отвоевать твое согласие на схватку. 　— Как самонадеянно со стороны проигравшего. Люмин сжимает меч, смотрит тяжело, чуть поникнув пшеничной и от схватки растрепанной макушкой — с неё точно хватит. И возникшее как обычно это бывает «но» рассекает её изнутри. Чайльд, может быть, этим всем раскаивается, признавая проигрыш? А, может, в том и вовсе совесть просыпается? Однако сможет ли Люмин понять и услышать этот глубокий, необъятный океан? Сможет ли в лазурные эти глаза посмотреть без толики небрежности и недоверия? Или утонет в них? Сгинет, проиграет, вися, как и сегодня, на волоске от проигрыша? 　　　Ах, впрочем... те самые «но» 　　　рано или поздно дадут о себе знать. 　　　А пока... ... в переплетении этих клинков, скрежета друг о друга мечей — каждый из них нашёл что-то своё. Люмин — горстку разочарования, тонну недоверия и... конечно же, хоть какую-то надежду, что обманчивая его улыбка и погасший взгляд — такой же фарс, как и план в Ли Юэ. А Чайльд, кажется, нашёл не просто сильного соперника, но и товарища, который так преданно и ярко познаются в особенном ошеломительном бою! Таким и проиграть не жалко. 　　　В тот самом первом их сражении. Первая битва — привкус бушующих волн и сопротивляющегося солнца. Обоюдного безумия и надежды на то, что будет после. 　　　Первая битва — и первая искра. 　　　Первая битва — и не последняя их борьба.