Ojou-chan, fight me!

　　　Их отношения — одно слово. 　　　Неопределенность. Душащее для обоих будущее; разность характеров, происхождений и имён. Их вместе — одним романом можно было описать — Ромео и Джульетта. Слишком разные, но на контрастах извечно играющие. И, разумеется, тайно ото всех встречавшиеся — иронично, что только по утрам. О, в этом и было их очарование. Игра, которая для каждого стоила свеч; но игра, которая для каждых... была проиграна заранее. 　　　Люмин любила проводить утро уже не одна. 　　　А Аякс выигрывал своё одиночество в ней. Разумеется, когда и брата, и её родителей не было дома — мягкая кровать и её сладкие, солнечные волосы становились для того панацеей. И этот веснушчатый лис лишь нежился в её лучах, нехотя и с долей провокацией — чтобы заметила та! — подтягивал на себя такое же белое, как и она, легкое одеяло. Он никогда не сдавался без боя, а она, впрочем, никогда не давалась так легко. 　— Родители скоро придут, — сонно проговорила Люмин. 　— И что? Она вздыхала — знала, что с ним спорить бесполезно. Аякс всегда на своём стоял безропотно и твёрдо, однако... неопределенность била прямо в цель. Даже по нему, а уж тем более по ней. С Люмин они слишком разные были — всё же те происхождения, имена, статусы и категоричность каждого из родителей — казалось бы, должны отдалять их, но... магниты всегда притягивались только противоположными полюсами. Они, право, Ромео и Джульетта двадцать первого века, что отчаянно наслаждались каждым утром вдали ото всех лиц и глаз. 　— Ты перебрал. Люмин морщится, но тянется к нему. Назойливые лучи солнца расстилались на их помятых, сонных телах. Она потянулась к нему, положив руку на щеку. Благодаря утреннему солнцу на его лице, как россыпь одиноких, небрежно раскиданных вдоль звёздочек, вырисовывались в единые созвездия веснушки. Люмин легко улыбалась. Это была его неизменная черта, как и наглость на извечно сияющем лице; как и пустые — но выразительные — голубые глаза. 　— Не хочу думать о будущем. Аякс улыбнулся, растягивая губы в плотной улыбке. Он коснулся её шеи, подмечая следы от укусов и багровых пятен. О, очередная победа; юноша лишь нагло улыбался, ликуя. Знает он, как та судорожно затирать их будет тональником дороже, чем вся его одежда. А затем проводит его в пять утра прочь за дверь, щелкая замком. Чтобы и родители, и старший брат — попросту не знали о них, как о едином целом. 　— Замаскируй их. Иначе влетит каждому. 　— У тебя есть двадцать минут, чтобы уйти. 　— Помилуй! Всего четыре утра, принцесса...! 　　　И оба рассмеялись в унисон. 　　　Но и стихли в один момент... Ах, а за окном такое сладкое, солнечное утро. Веяло начинавшейся жарой и летом. Но каждому из них — нужно было собираться, отправляясь полупротрезвевшей головой в новую неопределенность. И каждый из них не знал, что будет — если они ступят вперед; или если... оступятся вовсе. 　— Знаешь... — Аякс разбил тишину своим сонным, голосом. Веснушки на его лице для Люмин — маленькие родинки, как подарок солнца. Она с каждым разом рассматривала их, запоминала, мысленно меж каждой из них проводила линии, сплетая в узоры; словно в последний раз видятся они. 　　　Словно это утро — последнее; 　　　словно эта неопределенность — 　　　сожрет и сразит их. 　— ...это не последнее утро, обещаю. Люмин не улыбается. Лишь рыжего лиса хватает за руку — последний поцелуй этим утром дарит ему прямо в губы, а потом... стирает со своих чуть пухлых губ следы вчерашнего алкоголя. И на белых простынях ищет его рыжие прядки. Ведь никто не должен знать. 　— Тебе пора завязывать. 　— С тобой? Ни за что! Аякс ловко парировал её замечание — как и всегда. Веснушки на его щеках, кажется, приумножились. В свете солнца; в свете её пшеничных волос и легкой, от его слов, улыбки. А затем он встает, потягиваясь и глядя в окно — пусто. Можно остаться незамеченным, шатаясь вдоль знойных улочек в гордом одиночестве. 　— Проводишь до лифта? Люмин кивает, лишь поправляя выбившиеся пряди. 　　　Возможно, неопределенность 　　　и правда не сожрёт их? 　　　И это будет не последнее такое утро.