Изнанка Жана Викмара

Обогреватель монотонно гудит в центре маленькой комнаты. Три винтообразные лопасти прогоняют пахнущий жженой пылью воздух через раскаленную докрасна сетку. Календарная весна началась, но настоящего потепления ждать еще долго; окна в твоих апартаментах заклеены липкой лентой. За ними, на отливе – грязный от городской пыли снег. Жалюзи подрагивают в такт движению воздуха в комнате. На ногах у тебя шерстяные носки и домашние туфли. Чашка с быстрорастворимым какао греет твою руку. По радио заканчивается вечерний выпуск шоу по четвергам - «Солидарнация» - дискуссии на политические злободневные темы. Тема сегодняшнего выпуска – мигранты. Ведущие, перебивая друг друга, подбирают эпитеты, подходящие для описания цвета кожи солийцев. «Абрикосы!» - говорит визгливая женщина – «Должны быть запрещены для ввоза, потому как их внешний вид напоминает детям *самарийцев* и *солийцев* и может вызывать положительные ассоциации с ними» «Это *очень плохо* для национального сознания» - вторит ей мужчина с дрожащим от собственной значимости глубоким голосом – «Мысли о возможном превосходстве других, менее достойных, наций – метастазы в организме ревашольцев, нарушающие наш генетический код. Абрикосы – часть экспансивной политики Самары, с них начинается разрушение нашей великой культуры, происходит переписывание истории…» «Это всё такая хуйня…» Дюбуа на диване рядом с тобой ерзает и подпирает руками лицо. Он весь обратился в слух – многоканальный приемник с функцией короткой волны плавится под его пьяным рассерженным взглядом. «Абрикосы какие-то, солийцы… ты вот хоть одного видел? Я жмуров встречаю чаще, чем солийцев» «Я слышал, в пятьдесят седьмом работает один» «И что?» «Да ничего, не хуже наших», - ты берешь со стола, заставленного пивными бутылками, коробку с лапшой в остром соусе. – «Если была бы какая-то история, МакКлейн и Торсон уже распиздели бы по всему участку. Кимболл, кажется...» «Им бы, вместо того чтобы обсуждать абрикосы, поработать хотя бы пару дней… как мы, блядь, с тобой, вечные копы…» - Дюбуа не слушает тебя. У него на коленях сверток с сэндвичем с рыбой и зеленью. От негодования он измял его в руках и превратил в бесформенную кашу с хрустящими корочками хлеба. Между коленями в видавших виды диско-клешах зажата бутылка пива. На ее блестящей лиловой поверхности – мелкие капели конденсата. У тебя в апартаментах есть холодильник, и верхняя полка заставлена выпивкой со всего Джемрока, которую он приносит для ваших вечерних посиделок перед сменой. Ты не пьешь, и мог бы запретить ему пить у тебя в гостях, но тогда он начинает искать поводы, чтобы смыться в ночь, и наживает ещё большие проблемы на ваши задницы. «Кому – им?» «Им… паразитам…» - со своей растрепанной шевелюрой, состоящей из безуспешно приглаженных колтунов длинных волос, со спутанными бакенбардами на мощной нижней челюсти, Гарри напоминает бродячего Краса Мазова с плакатов в литкружках коммунаров. Он пьян достаточно, чтобы снова начать разговоры про равенство и братство. – «Заводы, блядь, уничтожены. Гоним говно с других изол. Культуры вообще нет…» Дюбуа вспоминает про бутылку между коленями и жадно опрокидывает ее содержимое себе в рот, приложив узкое горлышко к своим пухлым розовым губам, непозволительно пошлым для человека его возраста и профессии. Он смотрит тебе в глаза и его рот расплывается в саркастической ухмылке, полной тоски. У тебя тихо ёкает в сердце. Этот щенячий взгляд великовозрастного долбоёба, который того и гляди сдохнет со дня на день, провалившись в люк пьяным. Раскроет очередное дело и упадет под забором, нанюхавшись спидов. Отобьет ребенка у киднеперов – и застрелится из табельного у него на глазах. «Тебе завтра на работу» «Ммм…» - мычит лейтенант-дважды-ефрейтор. На улице уже давно темно и очень холодно. Этот идиот одет по-летнему: жалкий зеленый пиджак и брезентовый плащ, который как будто выварили в навозе, сушится на вешалке в твоей прихожей. Ты подумываешь о том, чтобы оставить его спать на диване. Ты уже не раз делал это. Он пообещает тебе не пить дома, а потом ты обнаружишь его после полудня со сломанной рукой и заклинившей дверью. Он придет на работу с подбитым глазом после драки в баре. Он забудет ключи от дома в своем ящике в участке и уснет на пороге киоска Фриттте. Парни из пятьдесят седьмого привезут его в ваш обезьянник, и ты под истерический смех Маклейна и Торсона будешь делать вид, что видишь этого *бездомного* в первый раз. Дюбуа шумно вдыхает воздух носом. Пустая бутылка выскальзывает из его рук и падает на пол. Катится по ковру и стучит о плитку. Глаза у него подозрительно стеклянные. Он расслаблен: его крупные грубые руки спокойно лежат по бокам от тела, ноги в остроносых крокодиловых ботинках протянуты под кофейный столик. На его лице - привычная ухмылка, в сочетании с грустными голубыми глазами, придающая его лицу пугающее нечеловеческое *выражение*. Сукин сын не только пьян, он еще и объёбан. Снова. «Гарри, дружище…» - ты тоже объебан, в каком-то смысле. Ты принимаешь таблетки по назначению психиатра. Но они не подходят тебе: тебя трясет, ломает и тревога никуда не делась, – «Ты, блядь, опять съел что-то?» Гарри беспомощно переводит на тебя взгляд. Уголки губ подрагивают под воздействием гримасы. «Ещё осталось? Ты меня слышишь, засранец?» «Я… не знаю» - для пущей убедительности Дюбуа разводит руки в стороны и смотрит на тебя, все так же жутко улыбаясь. «Я тебя, блядь, по-хорошему просил. Мы же договаривались с тобой: выпивка - уже похуй, пусть… но *вещества*. Ты ебаный полицейский, Гарри! Ты нас так угробишь» Дюбуа мечтательно смотрит в твой рот. Он не слышит тебя, его разум находится где угодно, но не в этой комнате. Он *закинулся*, пока ты заказывал вам еду на вечер. Сейчас он *догонится*, перевернет столик с остывшей едой из ресторана навынос и начнет рыдать. Ты закроешь его в ванной и будешь ждать, пока он прорыдается до бессилия. Ты оттащишь его за ноги на софу и уйдешь в спальню. У тебя в ванной нет ни одного лезвия. Ты наклоняешься через диван, чтобы проверить его карманы. Рука плохо входит в узкие брюки, заляпанные выпивкой и грязью; ты проворачиваешь кисть. В левом кармане у него помятое удостоверение и ключ от квартиры, в правом - вот оно: россыпь липких таблеток треугольной формы с острыми гранями. Ты выгребаешь их на пол. Вместе с ними на ковер падает измятый до трещин на фольге презерватив. Такой не защитит ни от чего. Дюбуа следит взглядом за траекторией его падения и печально улыбается. Гигантская кукла алкоголика, занимающая две трети твоего дивана. Тяжелый грузоподъемный кран в порту, разодранный на металлолом рабочими. Тюнингованная мотокарета, брошенная разлагаться на морское дно. Безвозвратно проебанный потенциал. Усердие, с которым твой старший напарник втаптывает себя в могилу, давно уже не поражает твое воображение. Широкая грудь вздымается от медленного дыхания в глубоком приходе. Он *был* хорошо сложен. Он *все еще* хорошо сложен. У тебя никогда не будет даже такого тела. Ты никогда не стал бы проебывать такое тело, проспиртовывая его и втирая в слизистые наркотики. Даже не смотря на животноподобный образ жизни, его тело все еще сохраняет остатки прежней мощи. Пока тебя травили в школе за прыщи, он клеил цып, показывая им бицепсы. Тебя окунали головой в унитаз в академии, а он ебал красавицу Ингерлунд. Она бросила его, но за это расплачивается почему-то весь участок, весь ваш отдел особо тяжких преступлений, и в особенности – ты. «Ты ебаное животное, Гарри» - шипишь ты сквозь зубы. Ты грубо обшариваешь остальные карманы на его одежде. Твои пальцы попадают в нагрудный карман скользкой наощупь диско-рубашки, их вдруг обжигает жар близости его пьяного тела. Тебя от его сердца - наверняка огромного и сильного, чтобы снабжать кровью такую тушу - отделяют только грязный слой тонкого шелка, кожа на груди и ряд ребер с наращенным на них живым мясом. От него пахнет алкоголем, несвежим потом со звериным мускусным тоном и грязной одеждой человека, который не меняет костюм неделями. Запах "Астры" и чего-то покрепче смолой осели на лацкан зеленого диско-пиджака. Терпкая нота одеколона, случайно впитавшаяся с пола в твоей ванной прямо на воротник его рубашки, даже ухудшает ситуацию. Уровень ухода за собой, на котором он находится, давно граничит с *нечеловеческим*. Отвращение, которое он вызывает, странным образом превращается в трепет перед исключительной физиологичностью его облика. Животное. Ему все равно на твои руки. Можно сделать с ним все что угодно, он так и будет лежать и скалиться в потолок своей странной шизофренической гримасой. Ты можешь потрогать его там, где тебе захочется. Ты вспыхиваешь от одной только мысли об этом. Кровь приливает к твоей шее и ушам. Эта мысль даже издалека сочится своей ненормальностью. Ты не псих, и ты не из тех, кому нравится трогать чужие члены. Тебя трясет от волнения пополам с отвращением. Сколько раз ты видел его в этом состоянии? Сегодня он даже не обблевался. И его штаны не пропитаны свежей мочой. Он все-таки еще не пахнет как труп, но есть во всем этом что-то, что напоминает тебе занятия в анатомическом классе в академии. Которые тебе, честно говоря, всегда нравились. «Где еще, блядь, может быть…» - тихо шепчешь ты для успокоения своей совести и проводишь двумя руками по бокам его туши сверху-вниз, до ремня. Заплывшие жиром, но упругие и горячие бока, втиснутые в узкие брюки. В каком-то смысле, это теперь и твое тело тоже. Ты кормишь его едой из каталога доставки и пинками заставляешь мыться после осмотра трупов. Это ты, зажимая его, брыкающегося в агонии между твоими ногами, вызвал ему скорую и следил за тем, чтобы рана от огнестрела на его плече не сгнила долгих два месяца. Ты по-хозяйски запускаешь руки под мятый зеленый пиджак и медленно ощупываешь места на его теле, где у тебя проступают ребра. Горячая спина Дюбуа обтянута мышцами. Он дышит: мощная грудная клетка под твоими ладонями раздвигается, как кузнечные меха. Ты сглатываешь ком в горле. Одна сторона плохо заправленной рубашки вылезла, и ты импульсивно суешь пальцы под ремень на его штанах слева от ширинки. Тонкая бархатная кожа на границе с начинающейся дорожкой волос на лобке. Это самое нежное место на теле человека его возраста и комплекции. Кончиками пальцев ты чувствуешь пульсацию внутри под кожей - подвздошная артерия. Ты можешь продвинуться дальше, чтобы почувствовать, как она переходит в бедренную. Узкие брюки плотно обтягивают его бедра, но и между ними тесно: шов под ширинкой изгибается, обозначая внушительный объем под тканью. На нем нет белья. Тебе перехватывает дыхание. Это просто отвратительно. Хуже быть не может. Твое нутро согласно с этим заключением, но в своей манере: у тебя эрекция. «Сукин сын» - шепчешь ты, застыв между диваном и кофейным столиком. «Жан, что ты… делаешь?» - искра осознанности во взгляде Дюбуа застает тебя врасплох: ты так и стоишь с рукой в его штанах чуть ли не по локоть, хватая ртом воздух. «Ты правда думаешь…» - этот страшный печальный взгляд улыбающегося полутрупа сверлит тебя насквозь, «…что у меня встанет? На *тебя*?» Ох, блядь. Ты отдергиваешь руку и вскакиваешь, как ошпаренный. Ты стоишь над ним в своих пижамных штанах, возлежащим на твоем диване в приходе как на смертном одре. Волна стыда и гнева накрывает тебя. Твоя шея покрыта красными пятнами. Ты клянешься себе: ты никогда бы не позволил этому случиться. Ни в этой жизни, ни в следующей, если бы она была. Настала твоя очередь *проебываться*. Ты проебался. И выясняется, что ты даже хуже, чем он. «У тебя и на собаку встанет» - угрожающе шипишь ты. – «Разве ты не любишь ебаться, Гарри?» Он не без труда садится прямо и молча смотрит на тебя. Похоже, ты развлекаешь его своим смешным смятением. «У тебя встанет даже на палку, если у нее есть *дойки*. Ты так любишь трахаться… что даже вытащить вовремя не можешь» Дюбуа беспомощно моргает. Ему больно от твоих слов. Она сделала аборт. Ты знаешь эту историю, потому что он сам ее рассказал тебе во время очередного срыва. Провыл в твое плечо, пока ты отбирал у него телефонную трубку, измазанную кровью. Тебе не нужно было этого говорить. То, что ты скажешь дальше, ещё хуже: «Никто не хочет работать с тобой. Над тобой смеются. Надо *мной* смеются – из-за тебя. Никто не может терпеть тебя и твои фокусы. Ты воняешь. Ты уничтожаешь вещи. Ты превращаешь в дерьмо все, к чему прикасаешься. Тебя до сих пор не уволили, потому что я вытираю тебе задницу и привожу тебя на работу. Даже Дора тебя бросила, потому что ты не человек. Ты животное, Гарри» «Зачем ты так говоришь?» - его голос растворяется в радиопомехах. «Посмотри, во что ты меня превратил» Дешевый, грязный прием. Тебя трясет от больного стыдливого возбуждения, пижамная ткань топорщится под шнурками на поясе. Ты и сам видишь, насколько это идиотский способ отвлечь его внимание от того факта, что ты шарил рукой у него в штанах две минуты назад. Может быть, он сумасшедший наркоман без чувства контроля, но ты еще хуже. Ты чудовище. Шум радио набирает угрожающие обороты. Твой приемник может передавать коротковолновые сигналы, полученные служебной мотокаретой, которую ты паркуешь под окнами. В общем потоке помех и скрежета проступают тэн-коды и отдельные слова: «Мартинез, стачка, линчевание, Уайлд-Пайнз». А еще: «Спецотдел, Дюбуа, Викмар, Мино» Услышав свое имя, Дюбуа машинально встает по направлению к выходу и, не видя тебя на своем пути, задевает плечом: от удара ты падаешь на пол между диваном и кофейным столиком, желудок в животе подскакивает и разбивается о грудную клетку изнутри. Он перешагивает через тебя. У него мокрое от слез лицо. Он берет ключи от мотокареты и выдергивает плащ из вешалки вместе с креплениями. Ты слышишь, как от удара ломается косяк входной двери, и по полу тянется холодный морозный воздух. Обогреватель монотонно гудит в центре комнаты. Скулы сводит, как будто они привязаны к желудку. Сердце замедляется, и на лбу проступает липкий холодный пот. Тебя тошнит.